Она вбежала в императорские покои одновременно с тем, как Урангон, опустившись на колени, пытался приложить ухо к груди Шио. Увидев безжизненное тело, Манаи издала душераздирающий вопль, упала на колени рядом с императором и прижала его голову к своей груди. Слёзы градом катились по её щекам, смешиваясь с кровью, что выступила из разодранных в отчаянии губ.

Урангон, сохраняя внешнее спокойствие, но с побелевшим лицом, обратился к начальнику стражи с вопросом, не видел ли тот посторонних или не слышал ли чего подозрительного. Тот, трясясь от страха, ответил, что никого не было, император вошёл в покои один, а спустя некоторое время раздался крик. Тогда Урангон приказал немедленно запечатать все входы и выходы из Красного дворца, никого не выпускать и никого не впускать, а также послать гонцов за главным лекарем и верховным жрецом. Но в глубине души он уже понимал: здесь не обошлось без колдовства.

Госпожа Манаи, вглядываясь в мертвенно-бледное лицо возлюбленного, чувствовала, как рассудок её застилает красная пелена. Отчаяние сменялось гневом, гнев — решимостью. Она вспомнила уроки Госпожи Мягкие Лапки, те, что были предназначены для самых способных учениц и не значились в общих свитках. Ей было известно, что смертный, чья воля крепка, как горный хрусталь, а любовь чиста, как родник, способен пройти по тропе, ведущей к Девяти источникам, и вернуть угасшую душу. Это называлось «Путь сквозь девять преград», древнее искусство, оставленное людям ещё до того, как первый император установил небесный порядок.

Она тихонько отозвала Урангона в сторону и голосом, не терпящим возражений, изложила свой замысел. Главный евнух, знавший о сверхъестественных способностях Манаи, лишь побледнел и, не задавая лишних вопросов, согласился помочь. Он понимал, что иного пути нет, а если госпожа в своём решении тверда, то ни боги, ни демоны её не остановят.

Вскоре евнухи принесли все необходимое, в числе прочего большое бронзовое зеркало. Госпожа Манаи велела положить его на пол изголовьем к северу, а тело императора — к югу, так, чтобы лунный свет, пробивающийся сквозь окно, падал на полированную бронзу. Затем она попросила Урангона зажечь семь светильников, расставленных по кругу, и наполнить их маслом, смешанным с высушенной травой бэйду, дабы её сон был глубок и непроницаем для посторонних духов. Сама же, облачившись в белое платье, какое носят усопшие, легла на циновку прямо перед зеркалом, опустив голову на его холодную поверхность.

Тотчас полированная бронза подёрнулась рябью, словно вода в пруду, и госпожа Манаи почувствовала, как веки её тяжелеют. Красная родинка на её щеке вновь вспыхнула, но теперь её свет был не багрово-красным, а тусклым, похожим на пламя погребального факела. Госпожа Манаи закрыла глаза и погрузилась в сон, который был глубже любого забытья и страшнее самой смерти.