* * *

Олейников уже мне в коридоре довел: — Хороший доктор. Ворчун, каких свет не видывал, а руки золотые. Половину полка уже пользовал, лечил. Мотай на ус, Ковалёв. Врача да каптерщика надо иметь в друзьях — и не пропадёшь.

Из санчасти комполка потащил меня в соседнее здание, длинное, приземистое, с большими окнами, и всю дорогу — шагов сто, не больше, но давались они ему тяжело — бубнил, размышляя вслух, и я понял, что праздник для него сейчас не радость, а сущая головная боль.

— Красной Армии семнадцать лет! — сипел он, придерживаясь за стену на ходу вроде как невзначай. — Другие годы — ну собрались, доклад, «ура-ура», постреляли в тире, по чарке и разошлись. А нынче… — Он остановился, перевёл дух. — Нынче все по-другому. Комиссар неделю сам не свой, слух прошёл, что из дивизии кто-то из начальства пожалует. То ли комдив, то ли от политотдела. Проверить, как полк живёт, как празднует, каков дух в свете обострения ситуации с троцкистами. А у меня спина, у меня взвод твой бесхозный, у меня в третьей роте два дурака подрались, на губе сидят… И самодеятельность эта. Концерт. — Он произнёс «концерт» с таким отвращением, будто это было ругательство. — Оскандалимся перед комдивом — весь год потом попрекать будут. Пошли, глянем, чего они там нарепетировали, черти.

Он толкнул дверь, и мы вошли в полковой клуб.

Внутри было просторно, гулко и пахло свежей краской, вперемешку с махоркой. Длинный зал со сколоченными в ряды скамьями, с обязательными портретами вождей по стенам — Ленин, Сталин, Ворошилов, — с кумачовыми лозунгами через всю стену: «Да здравствует непобедимая Красная Армия!» В торце — сцена, дощатая, с провисшим занавесом из чего-то тёмного, а на сцене как раз кипела репетиция, и, судя по лицам, все шло туго.

Гармонист сидел на табурете с краю, разложив меха на колене, и наигрывал вполсилы. В центре, приосанившись, стоял молодцеватый боец — чубатый, ладный, с той нагловатой уверенностью на лице, что бывает у полковых красавцев, которых знает и любит вся часть. А перед сценой, спиной к нам, распекал всю компанию, размахивая руками, худой командир с двумя кубарями и с папкой под мышкой — по всему, руководитель этого безобразия, из политработников.

— … Не так, не так, товарищ Загорулько! — втолковывал он запевале. — Ты не в шинке горилку пьёшь, ты выражаешь боевой дух! Грудь колесом, взгляд орлиный! А ты стоишь как… как жених на смотринах, ей-богу. Ещё раз. С «Распрягайте».

Гармонист вздохнул, растянул меха, и чубатый Загорулько, набрав в грудь воздуха, повёл — голосом и вправду славным, звонким, украинским: