— Сегодня я пас, Ганс — я покачал головой и пошмыгал носом. — Простыл, надо бы отлежаться.

— Сочувствую, — Ганс покачал головой и посмотрел на меня с сожалением. Я мысленно скривился. Это их немецкое «сочувствую» мало того, что звучит по-другому, оно как-то даже и не ощущается как сопереживание. Фриц говорит «сочувствую» как обычное вежливое «привет», не больше. И не то, чтобы мне очень хотелось сопереживания этого «истинного арийца» в форме цвета «фельдграу». Просто накопилось что-то нервного раздражения за сегодня.

— От простуды хорошо помогает пивной пунш, — Ганс картинно выпустил изо рта клуб табачного дыма и назидательно продолжил. — И нужно побольше гулять на свежем воздухе!

— Учту, — сухо кивнул я.

— Кстати, ты слышал про фройляйн Радзивилл? — вдруг сказал он.

— Радзивилл? — переспросил я. На самом деле от неожиданности, но быстро сделал такое лицо, будто не вполне понимаю, о ком Ганс говорит.

— Ну да, Радзивилл, — он покивал и изобразил двумя руками очертания женской фигуры. — Красотка-полячка, любовница Зиверса. Знаешь такую?

— А, да, я ее видел, конечно, — и закивал головой, как китайский болванчик. — И что с ней?

— Говорят, что она тоже заболела, — сказал Ганс. — Воспаление легких или туберкулез. Зиверс к ней сразу трех докторов пригнал. И еще сиделку. Тоже трех. Пообещал, что если ее не вылечат, он их всех своими руками удушит.

«Выжила значит Доминика», — мысленно отметил я. Крепкая дамочка, хоть и выглядит хрупкой. Такие так просто не погибают.

Я торопливо попрощался с Гансом и зашагал в сторону дома. Раз не выгорело проследить за графом сегодня, надо заняться другими делами.

Первым делом надо Рубина на площади навестить. Узнать последние городские слухи, может, про Доминику еще подробности разузнаю. Интересно, она просекла, что на станции это была ловушка, или подумала, что я табличку намеренно или ненамеренно не на тот вагон нацепил? Думаю, сообразит, что западня была. Ведь на ящиках с газом не было знака отравляющих веществ и черепа с перекрещенными костями. Я хоть сам и не видел из укрытия, но прекрасно слышал, как их приняли за упаковку фамильного гарнитура.

Я вышел на площадь и направился к ее центру, где работал чистильщик обуви.

— Протри-ка мне сапожки, да ваксы не жалей, — громко проговорил я усаживаясь на табурет возле Рубина на площади.

Цыган приветливо кивнул:

— Сделаем в лучшем виде, господин хороший.

Сам принялся неспешно елозить щетками по моей обувке. Огляделся по сторонам.

Мимо шастает народ по делам мирским, никто не обратил внимание на фашистского прихвостня на табурете и чумазого чистильщика обуви.