Бесконечность тяготила Михаила. Не вечная война, не бремя ответственности за судьбы миров — нет. Тяжелее всего была сама вечность, безбрежная и неизменная, словно застывшее море под мертвенно-серым небом. В ледяных чертогах, высеченных из антрацитового мрамора, царила не тишина, а глубокий, давящий шум времени — неумолимое тиканье веков, непрерывный поток событий, протекающих мимо, словно призраки. И в этом потоке он оставался один, вечный страж, обречённый на бесконечное служение.

Его мраморный трон, пронизанный прожилками обсидиана, пульсировал призрачными вспышками шартрезного и бирюзового, отражая бурлящую в нём энергию миллиардов жизней. Но Архангел не чувствовал этого сияния. Он погрузился в себя, в бескрайние чертоги своего ума, ища утешения в забытых воспоминаниях, в призрачном эхе прошедших битв.

Там, в глубине его бытия, он видел не только великие победы и торжества, но и бесконечные потери. Лица павших воинов, взгляды погибших богов, шёпот умерших миров — всё это наполняло его сердце глубокой, неизбывной тоской. Он видел бесконечный поток кровопролитий, безжалостный круговорот жизни и смерти, и в нём не было ни смысла, ни цели. Только вечный цикл войн и разрушения.

Усталость пронизывала его, эта глубокая, до костей усталость, казалось, была частью его самого. Он жаждал покоя, но не того пассивного бездействия, что приносит забвение, а глубокого, истинного покоя, что ждёт после конца всего. Не безмолвия в небытии, а спокойствия после величайшего торжества, после победы над самой тьмой. Архангел мечтал о грандиозном огненном финале, о миге, когда всё завершится, когда он сгорит в горниле войны и Рагнарёка, очистившись от бремени вечности. Тогда, и только тогда, он сможет наконец-то найти истинный покой. Но до этого ещё предстояло пройти бесконечно долгое путешествие по туманному морю времени. И это значительно усиливало и так невыносимую тяготу вечности.

Бесконечность давила не только весом времени, но и грузом воспоминаний. Они накатывали на Михаила волнами, каждая — удар бушующего моря в берег его исстрадавшейся в край души. Лица павших братьев и сестёр, любовь и печаль, смерть и надежда — всё это проносилось перед его внутренним взором, бесконечный калейдоскоп вечности. Но всегда в конце этого круговорота, словно горький привкус в конце трапезы, возникало лицо Виктора Крида.

Крид. Это имя ранило Архангела сильнее, чем меч. Бессмертный, что насмехался над самой сутью бытия и самим понятием смерти. Каждая потерянная битва, каждый павший друг, каждая пролитая слеза — всё это сводилось к одной навязчивой идее: найти и наказать Виктора Крида за его беспечность и проклятие вечной жизни. Но он ускользал, словно призрак, и его бессмертие казалось Михаилу оскорблением самой справедливости.