И вот тогда, среди призраков павших воинов, появлялось его лицо — лицо улыбающегося ублюдка, возвышающегося над горами трупов. И в этот миг Михаил не был Архангелом, хранителем всего святого. Он становился животным, одержимым яростью, поглощённым огнём ненависти. Вспышки на его мраморном троне становились сильнее, чаще, беспорядочнее, отражая бурю, разрушающую его душу. Он терял контроль, терял лицо, погружаясь в бездну собственных эмоций, в беспощадный вихрь гнева и отчаяния.

Но каждый раз, исчерпав свой запас ярости, он останавливался. Останавливался на грани безумия, оглядываясь в бесконечность своих чертогов. И тогда, в самом сердце бури, он улавливал тихий шёпот своего сознания. Шёпот самокопания. Шёпот, призывавший к самоанализу. Почему он позволяет себе опускаться до уровня своего врага? Разве это не победа Крида, если он заставляет Михаила унижаться до его низменных инстинктов?

Этот шёпот, это самокопание и было его истинным мучением. Вечная война и борьба с самим собой, попытка сохранить свою душу в бесконечном потоке крови и разрушения. И в этом одиночестве и вечной борьбе заключалась его истинная, неизбывная боль. Медитация становилась не бегством, а единственным средством сохранить себя, свою душу, саму свою суть перед лицом вечности.

Бесконечность чертогов Михаила сгустилась, словно самая густая краска ночи. Мраморный трон, до этого момента пульсировавший призрачными вспышками цвета, внезапно почернел. Не просто потемнел, а превратился в абсолютную тьму, в чернь, поглощающую свет, в бездну, из которой не может пробиться ни один лучик. Это было не просто изменение цвета, а метаморфоза, переход от живого сияния к мертвенной неподвижности. Белоснежный мрамор, пронизанный изящными прожилками обсидиана, исчез, поглощённый абсолютным чёрным цветом, и лишь лёгкие изгибы и линии напоминали о его былой красоте.

Воздух сгустился, задрожал, и из ближайшей тени, из самой глубины мрака, выступила фигура. Она была закутана в длинную, тяжёлую мантию цвета ночного неба, сшитую, по-видимому, из грубой, необработанной ткани. Эта мантия, похожая на одеяние затерявшегося в песках пустыни кочевника, словно впитала в себя мрак веков. Она не отражала, а поглощала свет, делаясь ещё более тёмной и таинственной в тусклом сиянии далёких звёзд, пробивающихся сквозь непроницаемый купол чертогов. Вокруг фигуры распространялась аура глубокого, насыщенного синего цвета — тёмно-синий, почти чёрный, словно самая глубокая ночь на бескрайнем море. Этот цвет буквально подавлял оставшийся свет.