Михаил шёл по улочкам Рима, словно величественный айсберг, продвигающийся сквозь бурлящее море человеческих жизней. Его фигура, обведённая мерцающим шартрезным светом, приковывала внимание, но не вызывала ни страха, ни удивления. Люди продолжали свою жизнь, не замечая божественного присутствия среди них. Они были поглощены своими заботами, своими мелкими страстями, и Архангел был для них не более чем ещё одним прохожим.
И вот, в этот момент безмятежного безразличия, в самом сердце шумного города, произошло нечто, разорвавшее хрупкое равновесие в душе Михаила. Оскорбление. Грубое, пьяное оскорбление, вырвавшееся из уст какого-то сицилийского забулдыги. Слова, несущие в себе не только пренебрежение, но и глубокое неуважение к божественному началу, пронзили Архангела, словно острые кинжалы.
Ярость, та самая зеленоватая ярость, что жила в нём после прикосновения скверны, вспыхнула с новой, ужасающей силой. Всё его тело задрожало, излучая неистовый свет. Он остановился, его взгляд устремился на оскорбителя. В этом взгляде не было ни малейшего колебания, не было сомнений, была только безграничная мощь и неукротимый гнев. Это был взгляд не человека, а божества, оскорблённого в своей святости.
И в следующий миг сицилийский забулдыга превратился в прах. Не было крика, не было боли, было лишь мгновение яркого, шартрезного сияния и внезапное исчезновение тела оскорбителя. Осталась только горстка пепла, которую тут же подхватил ветер, рассеяв по улицам Рима, словно напоминая о мгновенности человеческой жизни и о неизбежности божественного возмездия. Михаил даже не пошевелился, его лицо оставалось невозмутимым. Он продолжил свой путь сквозь город, оставив после себя лишь слегка покачнувшиеся от ветра листья и тихий шепот о том, что по Риму прошёл Архангел Михаил.
Рим раскрывался перед Михаилом во всей своей противоречивой красоте. Величие древних храмов соседствовало с нищетой трущоб, пышность палаццо — с грязью переулков. И повсюду Архангел видел грех, человеческие пороки, разлагающие город изнутри. Лицемерие и корыстолюбие были повсюду. Но особенно поразила его сцена, развернувшаяся в тени старинного сквера.
Один из кардиналов, облачённый в пышные одеяния, с напускной серьёзностью отпускал грехи ломбардскому аристократу. За звонкую монету. Этот циничный обмен осквернял саму суть веры, превращая божественную благодать в товар. Ярость вновь накатила на Михаила с неистовой силой, но он сдержался. Он шёл к Папе, к наместнику воли Божьей на земле, надеясь на понимание, на поддержку в своей борьбе против Виктора Крида.