А бедная сестрица, уже начала реветь, и упала на колени с пустым взглядом от досады. Кажется, её мир только что рухнул, как недавно рухнул мир родителей, когда мы вышли из стены пред ними на кухне.

— Наручники из вашей спальни, они фальшивые, их легко можно порвать усилием рук, — так же хладнокровно, как говорил отец, проговорил я, глядя родителю прямо в глаза. — одно усилие…

— «Кряк», — издали наручники, и отец освободился, начав потирать запястья рук, сидя на стуле посреди комнаты.

— … и можно освободится… — завершил я прерванный разговор. — С ногами тоже самое, — ответил я на незаданный вопрос, в во взгляде родителя «а ноги что?».

Отец освободил и ноги. Встал, прошел по комнате, обойдя кругом стул. Посмотрел на нас, на меня, спокойно стоящего, на тихо плачущею Лину. Дошел до двери комнаты, вновь оглянулся, убеждаясь, что мы смотрим, но ничего не делаем, как бы говоря нам «я выхожу». Вышел в коридор — свет при его появлении зажегся сам собой, щелкнув выключателем, словно на него нажал кто-то невидимый.

Прошел до кухни, посмотрел там все, пошел в другие комнаты, но двери пред ним открываться отказались. Вернулся к нам, я к этому моменту уже не стоял, а сидел на полу рядом с сестрой, гладя ей по волосам, обнимая и успокаивая, шепча всякое прямо на ухо.

— Успокойся, все хорошо, он просто не в себе, он это не серьёзно.

Сестре это не особо помогало. Она во внутренней панике! У неё стресс, разрыв мира, кавардак в голове. И несмотря на все мои действия, из её глаз продолжают течь слезы, а её взгляд — остаётся пустым и бессмысленным.

— Где мы? — задал отец сухой вопрос под стать прошлым и тем же тоном.

— Мы у нас в квартире. Дома… — проговорил я, хотя что-то сейчас, теперь, мне стало тяжело называть это место домом и говорить «у нас в квартире».

Отец выразил полное неверие лицом, чуть ли не фыркнув на мои слова.

— Если не веришь, можешь выйти в подъезд, во двор, на улицу! Куда угодно нафиг! — слегка вспылил я и тут же взял себя в руки.

Зато от в вспышки маны в моей груди, прижатая к ней сестрица, вздрогнув всем телом, наконец стала приходить в себя. Все так же плача, даже чуть больше, она прижалась ко мне сам, сильнее, к моей руке и груди, и словно бы купалась в моем тепле, пытаясь насытиться.

— В спальне лежит мать, — продолжил я говорит, глядя на хмурого отца, продолжая гладить сестренку по волосам, — такая же припадочная, как и ты. — тыкнул я ему, что как бы невежливо для этой страны по отношению к родителям, и даже грубо, — и если вы отказываетесь принимать нас такими, какими мы есть — мы просто уйдем! Нам не в обиду.