Отвернулась от меня в пол оборота, вздернув носик, сделал губки бантикам, и выдала капризным тоном маленькой девицы:

— Нит! Не хочу! — повернула голову, не меня позы и выражения лица, показала язык, добавив слова, уже иным, с скрипучим голосом старухи — Но сыграю! — словно карга многолетняя, старая, с завалинки печи скрежетающая, на глаза не показывающаяся.

Актриса! Профессионал! Покорительница сердец и театров! — и я рассмеялся в ответ. — А так же завалинок и печей, и гроза всех детей!

— Что? — продолжила скрипеть карга, хотя сама сестра, если сдерживается со смеху, и улыбка так и лезет на уста.

— Иного ответа я от тебя и не ждал.

— Ну почему же? Я бы могла предложить иной вариант! Например… старая сгорбившаяся бабка! — сгорбилась она в проходе, говоря все тем же голосом, решив соответствовать обликом словам, и высунув из руки копьё древком вперед, опершись на него, как на клюку. — Внучок, и как тебе не стыдно⁈

— А может дед?

— Да не! — распрямилась деваха, перестав корчить роль престарелой перечницы и начав говорить нормально, поглядывая на древко копья, смотрящее теперь в потолок из перевернутой ладонью к верху руки, — У меня лицо, даже под гримом, даже под пластилином, все равно не мужское! Оно… — задумалась сестрица, навалившись боком на дверной косяк, и убирая копье обратно в тайник, — детское? — взмахнула рукой, глядя на меня.

— Ага, а потому бесполое, и нас друг от дружки трудно отличить по лицу.

Сестренка поглядела на меня, внимательно изучая лицо, о чем-то задумалась, погружаясь в себя, до чего-то додумалась, сама себе кивнула, и сделала вывод:

— Да не, лица то у нас как раз разные! А вот тела, если меж ног не смотреть, одинаковые! Да и то… — стала она водить взглядом по моим рукам-ногами, и торсу с животом, вновь погружаясь в мысли, — есть отличия. Мы… не одинаковые? — вновь взмахнула ручкой, и вновь задумалась, словно бы пытаясь понять, хорошо это, или плохо.

Но на этот раз додумать мысль я ей не дал, и пояснил свой выбор «роли» для сестры и облика для нас обоих:

— Вот именно поэтому, потому, что мы дети, никаких стариков изображать мы не будем. Любой, кто увидит такого «старца», хоть сколько мы ему морщин налепим, сразу поймет, что дело нечисто. Догадываешься почему?

Сестра, вышла из дум, и снова вперила взор в моё лицо. Смотрела долго, внимательно, что-то там изучая, а потом зацепилась за очевидное — за глаза. И сразу всё поняла.

— По глазам все поймет, да?

— Ага, — кивнул я, соглашаясь, — И по их пропорциям к голове.

— Но… можно ведь… надеть платок? — показала она ручками, как будто завязывает на голове косынку, отлепляясь от дверного косяка, и вставая ровно, — Подложить под него что-нибудь… — словно бы поправила она этот невидимый платок, подсовывая под него жмень ваты, — или надеть два три слоя.