— Мы просто хотим кушать! — убрала она копье, в тоже движение что и доставала, только в обратном порядки, чуть подкинув оружие верх и вперед, но в сторону от людей, и при падении его утопила внутри своей руки.

И повернулась к полевой кухне, положив ручки на край, привставая на цыпочки, словно не может дотянутся или подтянутся.

— Покормите? — вывернула она голову к бедным человекам, смотря жалобными глазками, полностью лишая их права выбора.

Не накормить малютку пятёрку солдатской бала… офицерской кашей⁈ Да это смешно! Засмеют! А если не засмеют — малютка прирежет. И я даже вздохнул, жалея этих двоих, и зная, что сестрица сейчас навернет если не ведро, то половину точно. Кого-то капитально объев.

— Я крутила ухо… пятерке… — тихо полуревела–полусмеялась потом эта крепкая баба в палатке, пока мы поедали кашку с мясом большими солдатскими ложками, а другие офицеры пытались вытрясти из неё подробности того, что произошло, и что там за дети кушают их еду на вынесенных на улицу стульчиках.

Выглядывали, смотрели на нас озадаченно, замечали воткнутые в землю возле нас копья, характерного вида и формы протазана, возвращались обратно, задавая вопрос «Те самые что ль?», после чего шел новый виток обсуждения «Ну что было то? Было то что⁈» и новые лица, выглядывающие наружу. Словно под накидку клетки со зверьками заглядывали! Но учитывая, что каша была вкусной — мы просто молча еле, и ни на кого даже и не смотрели, не имея к ним всем никакого интереса.

Правда потом, когда доели, случились маленькие…. Проблемки.

— Палатку для сна? — хлопали офицеры глазами, когда мы заглянули в их штаб-столовую, где нас обсуждали.

— Я крутила ухи пятерке… вот этими вот руками… — послышался из дальнего угла вздох-возмущение, досада и гордость той бабы, которая толи от факта ситуации уже малость пьяна. Толи так, по налитию для успокоения.

— Да хватит, хватит уже. — погладил её по спине какой-то другой офицер, — Успокойся, никто не в обиде. Вот вообще.

— Да. Просто палатку. Желательно чуть в сторонке от остальных, чтобы магией не напугать. — покивал я, отвечая на вопрос по ночлегу, игнорируя бурчание тетки и разговоры её товарищей и товарок.

— Ну, подумаешь ухи…

— Да… я бы на твоем месте теперь руку сто дней не мыла!

— Как память о втором рождении!

— Да всё, харе!

— Я крутила ухи пятерке…

— Любую, но что бы нас не беспокоили, иначе… — склонил я голову набок.

— Брат во сне нервный. — улыбнулась во все зубы сестренка, а люди вокруг отчего-то побледнели.

И сказали, что у них нет достойных нам палаток. Не на отшибе ни где еще! Наглость! И я уже хотел сказать «А давайте мы вашу столовую палатку реквизируем!», но тут взяла слова сестра: