Я увидел оружие мгновением позже — короткий чёрный пистолет без предохранителя на рамке.

Козлов поднялся на одно колено и навёл на меня ствол, держа двумя руками.

— Кто тебя послал? — он выплюнул слова, перекрикивая гул винтов. — Сашка сгнил давно в земле. Кто это подстроил? На кого ты работаешь?

Я шагнул ближе. На таком ветре прицельный огонь держать трудно. Я видел, как дрожит мушка, как гуляет ствол вместе с его запястьями.

— Нет, Витька, — сказал я ровно. — Это я. Я вернулся с того света.

Он оскалился, но зрачки чуть сузились.

— Доказательства? — он стиснул зубы, готовясь нажать спуск. — Назови хоть что-нибудь.

Я сделал ещё полшага к нему.

— Июнь восемьдесят восьмого, двор у пятого подъезда, у тебя гитара, ты две струны поменял местами. Ты написал песню и никому её не показал, кроме меня. Помнишь первые строки? «Света, не говори фонарям про нас — они всё равно шепчут дворам. Если завтра опять будет грязный рассвет — я приду босиком по лужам к тебе». Ты пел тихо, а тетрадь потом спрятал под батареей, третья секция справа.

Ветер рвал слова, но до него дошло. Мышца на скуле Козлова дёрнулась, ствол опустился на жалкие два сантиметра — достаточно, чтобы я увидел снова мальчишку, который мечтал стать музыкантом и боялся, что его засмеют.

Я рванул на него, сделал кувырок. Выстрел сорвался — хлопок потерялся в реве лопастей. Я влетел обоими ногами ему в ноги, как в подкате. Козлов споткнулся на гальке. Он попятился, и воздушный поток от винта сорвал, зашатал его будто пьяного. Витька сделал нелепый шаг назад, будто танцор, потерявший ритм, и пропал за парапетом. Пальцы на миг скребнули по бетону, оставили белую крошку — и исчезли.

Пистолет отлетел в сторону, стуча по гравию, и замер.

Я замер, слушая. Внизу что-то ударилось с глухим металлическим звоном.

Я закрыл глаза на миг. В памяти вспыхнуло другое падение — детский двор, ржавый забор, Витька, который поскользнулся и рухнул на землю. Тогда он сломал руку, а я смеялся, поддевая его: «Ну ты и криворукий».

Он тоже смеялся, сжимая зубы от боли. Мы были пацанами и верили, что любая рана заживёт.

Теперь смеха не было.

Ни у него, ни у меня.

Только тяжёлый конец, который гремел в ушах эхом прошлого.

Я медленно выпрямился и подошёл к парапету, держа одну ладонь на бетоне, чтобы ветер не сорвал. Внизу лежало тело. Неповоротливый манекен в дорогой одежде, который ещё минуту назад был человеком, моим бывшим «братом», моим врагом.

Я поднял взгляд в небо, по которому плыли облака.

— Вот тебе и два оборванца с улицы, — сказал я вполголоса. — Из неудачной семьи.