— Синтия, не надо, прекрати. Забери мусор и уйти из комнаты.

— Но хозяин, вам надо… расслабиться… — она неохотно развернулась ко мне лицом, не спеша поправлять задравшуюся юбку.

Интересно, что ей на самом деле нужно было, подумалось мне? Моих денег, моего статуса, который на самом деле всё ещё был недостаточно высоким. Или одобрения Дмитрия, или, наоборот, какой-то мести ему, защиты от него? Я до сих пор не до конца понимал их взаимоотношения.

Или, может, ей просто нужен был секс? Может, она просто хотела меня, как любого симпатичного и приятного парня, вне зависимости от его денег, сословия, власти, статуса и прочего?

Последняя мысль возбуждала гораздо сильнее предыдущих. Я смотрел в её карие глаза, глядящие на меня с расстояния границы интимной зоны контроля. С такого расстояния ощущалась её сила — слабая, неразвитая, меньше процента сечения, возможно, усиленная возбуждением. Она зажмурилась, потянулась для поцелуя, и я поддался искушению в последний раз — провёл ладонью по бедру, схватил её за мягкое место, сжал слегка грубовато и даже, возможно, больно. Она восприняла это как спусковой крючок, охнула и попыталась мне обнять, но разум снова победил.

Я отстранил её, сел на кровать.

Мой организм негодовал — какой же дурацкий, нелепый принцип не изменять той, которую выбрал! Любой бы на моём месте не раздумывал ни секунды. Но, во-первых, мне по-прежнему казалось, что Нинель Кирилловна, и то, что должно случиться между нами после моего возвращения — это нечто большее, чем просто любовь и просто лишение невинности. И для меня, и для моей жизни, и для моего нового мира. А во-вторых…

— Синтия, ты очень красивая, и та часть меня, что ниже пояса, уже давно хочет тебя и еле сдерживается, но это против всех моих принципов, против правила равного статуса партнёров, к тому же ты никогда не сможешь мне дать любви, мы едва знакомы, у нас нет ничего общего, я уйду отсюда, и не вспомню тебя, а ты — меня, и вообще — я не знаю, что у тебя на уме, так нахрена это всё начинать?

— Да иди ты!.. — взвизгнула она и ушла из комнаты, хлопнув дверью.

Спустя десять минут я услышал звук удаляющихся по снегу шин.

Последняя сцена была наигранной, очень наигранной. Она не была расстроена тем, что я отказал, и это говорило о том, что целью склонения к соитию было нечто корыстное. На самом деле — после этого я уснул даже с более спокойным сердцем. Все точки на «i» поставлены, и на сделки с совестью идти не пришлось.

Той ночью я написал письмо Нинели Кирилловне, с трудом оживив в памяти первоисточник из старинного фильма, не то из Пятого, не то Шестого Пучка: