Эпилог
Я даже сказать ничего не успел. Да и что можно в такой ситуации сказать?
«Не надо», «Давайте поговорим» или «Вы не так все поняли»?
Глупо.
Но я б сказал. Просто не успел.
Только перевернулся — и вот уже ослепившая глаза вспышка. А следом еще одна!
Взорвавшаяся в полуметре от лица пуля расплавленным свинцом прожгла вязаный подшлемник, а рейнджер выронил автомат и согнулся в три погибели. На его белом маскхалате в один миг растеклось кровавое пятно — будто дьявольский цветок на снегу расцвел, — и тут же со всех сторон загрохотали выстрелы.
В ужасе сорвав с лица дымившийся подшлемник, я собрался было отползти под раскидистые лапы ближайшей елки, но лишь обессиленно завалился обратно на спину. Голова кружилась, глаза ел едкий дым, невыносимо ныло обожженное лицо — а мне уже было все равно.
Уставившись в видневшееся меж макушек сосен серое небо, я потихоньку уплывал в беспамятство. Струившаяся по кисти кровь ледяными каплями срывалась с кончиков пальцев и алыми кляксами пятнала снег, онемевшая нога перестала болеть, и даже помехи глушителей больше не терзали сознание. Полыхнувшая неподалеку вспышка «закатного муара» лишь на мгновение разогнала застившую глаза тьму, и меня начал крутить водоворот невнятных видений.
Вот только спокойно отойти в мир иной так и не получилось.
— Здесь ваш пропавший, здесь! — раздался прямо над ухом чей-то смутно знакомый голос, потом послышалось надсадное сопение, и шею уколола обжегшая холодом игла шприца.
Глаза открылись сами собой, и передо мной замаячила бородатая физиономия Виктора Петровича.
— Все, берите его, и уходим, — распорядился заглядывавший ему через плечо давешний старший лейтенант. Как его? Ермолов?
— Надо сначала раны осмотреть! — забеспокоился химик.
— Раз до сих пор живой, ничего с ним не случится, — возразил пограничник и крикнул кому-то: — Волокуши рубите, быстро!
— Руку перевяжите, — прохрипел я.
— Помолчи, — моментально заткнул меня Бородулин. — Учитель выискался!
Химик для начала сделал еще один укол, потом перетянул жгутом предплечье и только тогда разрешил подоспевшим пограничникам погрузить меня на свежесрубленные волокуши.
— Напалм, ты сволочь! — заметив мелькнувшую неподалеку лысину пироманта, хрипло крикнул я. — Сволочь и подонок!
— Да не останется шрамов, не ссы, — пошел за тащившими волокуши парнями Напалм. — А вообще, мог бы и спасибо сказать!
— Потом скажу. Все, что о тебе думаю, все скажу… — вяло откликнулся я, не в силах больше прямо удерживать налившуюся свинцом голову.
— Вот она, черная неблагодарность, — начал разоряться пиромант, но без толку — меня с ним уже не было.