Мы едем молча до Гагры, где он оставляет меня одного в купе, отвлекаясь на багаж, вытаскивая с молодецкой удалью внезапно ставшего здоровым человека, свои многочисленные чемоданы на перрон.

И вскоре я вижу, как он стоит на перроне, все время жадно смотрит на стекло купе, где остался я один. И на лице у него разрываются две мысли — ехать сейчас в санаторий, где радоваться новому здоровью? Или плюнуть на путевку и стать одним из пророков при мне, непонятном, но явном выдающемся божестве?

Но состав трогается, в последний момент он, вроде, дергается в сторону закрытых уже дверей, но цепляется за один из чемоданов и остается стоять на перроне. Только лицо взрослого мужчины становится обиженным, как у ребенка, у которого забрали из рук настоящее, ожидаемое прямо с детства невероятное чудо.

Да, подобного отношения дальше будет все больше, творить хорошие дела и лечить людей безнаказанно не получится ни у кого. Такая возможность существует только у государства, ревниво оберегающего свою монополию на правильное добро и настоящую правду.

Колеса все постукивают, я ложусь поспать после завтрака, когда я купил жареного мяса и пива у частников на продолжительной стоянке в Сухуми, не рискуя больше связываться с вагоном-рестораном в поезде.

В отличии от вагона-ресторана здесь все оказалось свежее и вкусное.

К обеду мы подъезжаем к вокзалу Кутаиси, где я уже продуманно не рискую выходить из купе. Даже надеваю на голову панаму, когда высовываюсь в форточку окна, чтобы изучить обстановку. Сразу же замечаю первые следы начатой облавы, к каждому проводнику подходит милиционер и что-то спрашивает того, показывая чью-то фотографию.

Мой проводник отрицательно трясет головой, и я испытываю огромное облегчение от того, что немного подкрасил волосы перед поездкой и сбрил усы, с которыми предусмотрительно фотографировался на паспорт. Угроза немедленного разоблачения пока минует мою многострадальную голову, милиция проходит мимо купе, где я сижу, нагнувшись под окно. И потом, когда сотрудник проходит, пытаюсь рассмотреть фотографию в его руке.

Но мутное стекло и не та сторона фотографии не позволяют мне узнать свое изображение.

«Так, значит свою физиономию мне лучше никому не светить по дороге, особенно сотрудникам внутренних органов, людям с тренированной памятью», — теперь доходит до меня.

Поезд трогается, а я испытываю чувство огромного облегчения, что не нужно куда-то убегать прямо сейчас, мне все-таки удалось вычислить расставленную облаву и миновать ее.

Тут раздается осторожный стук в дверь, сразу приготовившись к драке за свою свободу, я закидываю в рюкзак все свое барахло, чтобы не тратить время потом. Появляется понятная мысль, что меня вспомнил кто-то из проводников, а теперь группа захвата незаметно села в поезд, поэтому сейчас терпеливо ждет, когда я доверчиво распахну дверь.