— Наверху слушают не только уши, — сказал Альдо. — Иди за мной, Хранитель. Покажу тебе кое-что, раз уж мы с тобой теперь связаны одним молчанием.

Они шли долго. Ниши тянулись, в них лежали ровные, светлые свитки с письменами, которые Ррык узнавал, летописи, уставы, реестры, всё то, из чего состоит память народа, живущего тысячелетиями. Потом светлые свитки кончились.

Дальние ниши были глубже, свитки в них были другие. Тёмные, тяжёлые на вид, и письмена на них не походили ни на один из языков, которые Ррык встречал за восемьсот лет службы между двумя мирами.

— Прочти, — сказал Альдо, останавливаясь.

— Я не знаю этих знаков.

— Никто не знает. — Альдо сел напротив ниши, обернув лапы хвостом. — Во всём нашем народе эти свитки сегодня может прочесть один. Подумай, кто, и подумай, почему я говорю тебе это здесь, где нет ушей и протокола.

Ррык смотрел на тёмные свитки. Их были сотни, ряд над рядом, вверх, в темноту.

— Молодым рассказывают простую арифметику, — заговорил Альдо. — Обвинитель старейший, значит, Обвинитель первый. Удобно и складно. Только это арифметика для молодых, Хранитель. Змей старейший из живущих. До него были старшие. Целые поколения старших, и вот их письмо, — он повёл лапой вдоль ниш. — Я застал последних. Троих. Я тогда был моложе, чем сейчас твой бурундук.

— И где они?

— Ушли. — Альдо сказал это ровно, как диагноз. — Я видел, как уходил один из троих. Не от врага, раны или ловушки смертных. Он просто становился тише, век за веком, а потом его место в этом зале стало нишей. Народ говорит про них «удалились» и не спрашивает куда, потому что спрашивать страшно. Мы рассказываем себе, что мы вечны, Хранитель. Старшие поколения этого зала рассказывали себе то же самое.

Ррык молчал. Шерсть на его загривке поднялась сама.

— Змей видел это своими глазами, — сказал Альдо. — Он единственный из живущих, кто видел, как наш род умирает от срока. Без батарей, смертных, сам по себе. Все прочие в амфитеатре наверху считают себя бессмертными, потому что не видели обратного. Он видел. Испокон веков он охраняет Устав, и весь Совет считает это службой. Я тоже считал. А потом я спустился сюда, посидел напротив этих ниш и сложил. Существо, которое одно во всём народе знает, что конец есть. Одно умеет читать, что старшие писали о своём уходе. И которое считает собственный срок, Хранитель. Век за веком. И боится.

— Оно приходит ночью к смертному лекарю, — медленно сказал Ррык, — и спрашивает его про дар. Про расход и аппетит.

— Ты слышал вопросы, — сказал Альдо. — Существо, которое боится конца, спрашивает смертного, откуда берётся сила, сколько её и хватает ли. Дальше складывай сам. Я тебе больше ничего не говорил, а ты здесь не был.