— Первая койка! — рявкнул Тарасов. — Заводим!

Внутри меня, где-то на уровне рёбер, всё это время орал человек, у которого на каталке билась в судорогах беременная жена. Орал он громко. Я его слышал прекрасно и не дал ему ни секунды эфира, у него не было рук, знаний, права голоса до конца этого забега, а у меня были.

Тяжёлые двери реанимации распахнулись перед каталкой.

Первая койка приняла её на счёт «три».

Дальше реанимация сработала как один организм, организм собирал я сам, два года, по человеку, ровно для таких минут.

Артём сразу перехватил управление, это была его земля. Пропофол пошёл в вену, релаксант следом, и на бьющемся, выгнутом теле он поймал момент между двумя волнами судорог и интубировал с первой попытки, за время меньшее, чем нужно на то, чтобы это описать. Трубка встала, манжета раздулась, капнограф дал кривую. Аппарат подхватил дыхание.

Судороги умерли в течение минуты. Тело Ники легло на койку ровно, впервые за восемь минут, монитор перестал рвать воздух тревогами, оставив одну.

Давление стояло на двухстах.

— Урапидил титрую, — Артём смотрел на монитор, руки его шли по перфузору. — Но он не мгновенный. Ей нужно пятнадцать минут, а таких минут у её сосудов может не быть. На этих цифрах я за мозг не поручусь.

— Лена, — сказал я.

Она уже мыла руки. Подошла к койке слева, встала, где положено, и положила обе ладони Нике на грудь, выше сердца, не касаясь живота.

— Держу русло, — сказала Лена тихо. — Мозговые и почечные. Стенки укреплю, тонус приму на себя. Дам пятнадцать минут. Больше не обещаю.

Дальше она работала молча. О том, чего это стоит, говорило только её лицо, белевшее с каждой минутой, а потом из её носа, тонкой линией по губе пошла кровь, сестра молча промокала эту кровь, не смея тронуть её руки.

Тарасов встал вплотную у Лены за спиной, готовый принять её вес, и стоял так, не шевелясь. Человек, который четыре года назад боялся её магии до дрожи, сейчас страховал её собой.

Я стоял у изножья, между двумя мониторами, и вёл бой.

Слева была Ника, давление, пульс, сатурация, зрачки. Справа сестра растянула на животе пояса КТГ, и второй монитор дал сердце моего сына. Сто десять. Девяносто пять. Гипоксия матери докатилась до него, ритм проседал, и кривая шла вниз у меня на глазах.

— Кислород сто процентов, — скомандовал я. — Среднее давление держим не ниже восьмидесяти, ниже нельзя, плацента живет на этом давлении. Артём, титруй по среднему, не по систоле. Тарасов, магнезию фоном, два грамма в час, пусть работает на профилактику, раз не сработала на купирование. Зиновьева, кровь на всё. Время ноль, сейчас, и дальше каждые тридцать минут. Семён, КТГ пишем непрерывно, глаз с ленты не снимать.