Я взял стул, поставил его к кровати и сел. Врать было нельзя, я не за этим пришёл.

— Не понимаем.

— Тогда по порядку, — она сложила руки на животе. — Отвечай, как коллеге. Что с ним сейчас, вот прямо сейчас?

— Сейчас — хорошо. КТГ ночью писали дважды, ритм ровный, сто сорок два, шевеления есть, ты их сама чувствуешь. Сердце образование не сдавливает. По всем функциональным показателям он здоров.

— Что с моими почками?

— Хуже, чем вчера. Белок растёт, фильтрация снижается. Пока компенсировано.

— Куда девается моя кровь?

— Не знаю.

— Что будет, если оно продолжит расти?

— Не знаю. По динамике, через несколько недель оно механически начнёт мешать сердцу. Что оно сделает с тобой, я предсказать не могу, потому что не понимаю связи. А что связь есть, я знаю.

— Знаешь или чувствуешь?

— Знаю. Два невозможных процесса в одном животе, это не совпадение, Ника. Это один процесс. Целиком я его пока не вижу.

— План на сегодня?

— Повторная панель крови в десять и в шестнадцать. КТГ трижды. Векшина приедет к обеду слушать сердце, Семён к вечеру закончит реестр мировой литературы, всё, что когда-либо оперировали внутриутробно. К ночи я буду знать, что умеет медицина. Дальше решаем.

— Принято, — сказала Ника. — Кормят тут, кстати, прилично. А твой бурундук ночью восемь раз обошёл палату дозором, я считала. Под утро уснул у меня в ногах, в позе часового.

— Я не спал! — оскорбился Фырк с подоконника. — Я проверял периметр с закрытыми глазами. Это техника.

Она помолчала. Ладонь её прошла по животу сверху вниз, привычным движением, и остановилась внизу.

— На подстанции нас учили, если не знаешь, что это, лечи то, что видишь, и вези туда, где разберутся, — сказала она. — Ты, то место, куда везут, Илюш. Дальше тебя везти некуда. Понимаешь?

— Понимаю.

Я взял её руку. Пальцы у неё были прохладные, я держал их в обеих ладонях, глядя ей в глаза, и сказал ей единственное, что было правдой до последней буквы:

— Я разберусь, Ника. Слышишь? Я разберусь.

Она кивнула, открыла рот, чтобы сказать что-то ещё.

И в этот момент её пальцы в моей ладони сжались. Судорожно, со всей силой, какая в них была.

Дальше время пошло по секундам, каждую из них я помню отдельно.

Пальцы окаменели. Ее спину выгнуло дугой, затылок вдавило в подушку, глаза ушли под верхние веки. Монитор над кроватью взорвался тревогой, давление рвануло вверх, сто восемьдесят, двести, двести десять на сто десять, пульс срывался.

По часам монитора было восемь четырнадцать, эту цифру я забрал в память намертво, ещё не зная зачем.

Тело сработало раньше рассуждений, на одних рефлексах. Подушку в сторону. На левый бок, фиксация плеча и бедра. Челюсть вывести, дыхательные пути свободны, в прикусе ничего нет.