— Надеюсь, она тебя не подведет. До связи.

— Пока, — ответил я.

Я стянул гарнитуру, повесил ее обратно и медленно поднялся со стула. Спина вновь отозвалась болью в самом низу поясницы, напоминая о каждом перетащенном ящике с боеприпасами. Надо собираться на улицу, пока остатки тепла в теле не сморили меня окончательно и не уронили лицом в линолеум.

Эх… щас бы в теплую ванну… или в массажный сало-о-он… и чтоб девочки вокруг молодые, да опахалами так вжух-вжух, а я коктейль какой-нибудь потягиваю.

Я добрался из коридора до прихожей, стащил с вешалки зимнюю куртку, всунул в нее руки, застегнул молнию до самого подбородка и закинул автомат за спину.

Снова выдохнул. Вот чесслово, устал так, что даже сил волком выть не было. Просто бы щас лицом в сугроб и не шевелиться.

А может, к Мише в берлогу забиться, и пускай меня ищут где хотят, м?..

Не… еще блох наберусь, они мне и так после каждого раза, как верхом прокачусь, все ноги изъедают.

Наружу я выбрался, навалившись плечом створку, и первым делом зажмурился. Солнце висело невысоко, но снег вокруг горел так ярко, что глаза мои, привыкшие к серому нутру бункера, тут же заслезились. Я постоял на крыльце, проморгался и вдохнул полной грудью.

Хорошо-то как…

Мороз щипал щеки, лез под воротник, покусывал разбитую губу, а мне и это было в радость. Три дня я дышал пороховой гарью, оружейной смазкой да собственным потом, и уже подзабыл, что воздух бывает вот таким чистым, колким, со смолистым духом от сосен.

Пошел я не спеша, привычным маршрутом, несмотря на протестующее тело. Но я знал, как оно бывает. Расходишься, разгонишь кровь, и отпустит. Так оно и вышло. К концу первого километра тело разогрелось, дыхание выровнялось, и я уже вертел головой по сторонам просто так, для души.

Лес стоял тихий и нарядный. Ели укрыты белыми шапками, между стволами тянулись длинные синие тени, и нигде ни воя, ни стрельбы. Я шел и думал, что вот ради таких минут и стоило соглашаться на эту работу. Твари тварями, а лес всегда прекрасен. Отгремело, отвыло, а он стоит себе, зализывает раны и живет дальше.

Писк я услышал километре на третьем, когда сворачивал с просеки к старому урочищу.

Я сперва решил, что птица, да только птица кричит и умолкает, а этот звук тянулся и тянулся. Так кричит зверь, который попал в беду и уже охрип от собственного крика.

Я свернул с тропы и пошел на голос. Метров через сто, за поваленной березой, я его и нашел.

Волчонок. Черный, как головешка, ушастый, размером едва с две моих рукавицы. Над затылком висела знакомая желтая строка.