— Так так так… Людиш-шки! — прошипел голос. — Не думала, что вы сможете забраться так высоко, но вы лезете, лезете… А потом умираете!

Вышедший из туннеля монстр выглядел как гигантский паук с женским туловищем. Кожа у женщины была пепельного цвета, грудь ее была закрыта сплетенным из паутины корсетом. Каждая из паучьих лап была толщиной с деревянный столб электропередач. Гигантские руки паучихи достигали земли и оканчивались черными когтями.

Самым отвратительным было ее лицо. Если мертвый голос женщины был достаточно жутким, чтобы Максу неделями снились кошмары, но лицо паучихи было столь ужасным, что даже меня пробрало, несмотря на действующий облик.

На лице у паучихи не было кожи, словно она сгорела или кто-то содрал ее. Вместо кожи были только окровавленные мышцы. Острые челюсти чудовищно выпирали вперед и в стороны, на месте носа зияли дыры, а на верхней части этой уродливой головы находились восемь красных глаз.

Пока остальные боялись и дрожали, мой страх съедал разрастающийся бинт. Именно поэтому я нашел в себе силы спросить:

— Там, внизу, есть другие люди?

— Ты рассчитываешь на мою откровенность, человечек? Забудь. Ни один птенец Матери Пауков не станет откровенничать с мясом, бегающим на двух ногах.

Она уже дала мне пищу для размышлений, но я не отставал. Мой скучающий голос разнесся по пещере:

— Как я понимаю, живыми ты нас не отпустишь. Ну так хотя бы расскажи, кто нас убьет.

— Можешь называть меня Пещерной вдовой, малыш.

— Ненавижу пауков, — пробормотал Макс дрожащим голосом. — Но больше всего я ненавижу пауков, которые хотят меня убить и сожрать.

Я усмехнулся.

— Расслабьтесь. Мы можем победить.

Особенно если в теле гигантской паучихи течет кровь.

Пещерная вдова с интересом слушала наш разговор, вытягивая огромными руками из-под своего пуза тонкие нити паучьего шелка. Ее уродливые пальцы мелькали очень быстро — паучиха плела что-то из паутины.

— Оу, ты так считаешь? — ядовито спросил Макс. — И каким же образом?

— Мне тоже интересно, малыш, — мертвым голосом прошелестела паучиха.

Обе мои руки уже оплел бинт, и оба края продолжали расползаться по моей груди и спине. Когда я перестал сдерживать его, он разматывался очень быстро.

Я никогда еще не давал бинту столько воли — я думал, что готов к той бездне безразличия, которая меня ждала, но я не был готов.

Окружающее казалось скучным и неважным. Все, чего я хотел — лечь и уснуть навечно, чтобы меня не беспокоил никто из этих неважных существ, но я заставлял себя разговаривать с ними и не проваливался в омут покоя. Я едва балансировал на краю, обещая себе, что обязательно провалюсь в анабиоз, как только разберусь с этой назойливой громадой.