Он не прикасался ко мне. Но он касался пространства вокруг. Переставлял мебель, чтобы в гостиной стало светлее. Принес огромный, уродливый кактус и поставил на подоконник. «Говорят, за ним уход не нужен. Просто существует». Казалось, он говорил и обо мне…

Но главное - он вытаскивал меня наружу. Буквально. Брал за локоть, твердо, но нежно, как тогда у офиса авиакомпании, и выводил из дома. Я шла, как марионетка, в том, что было на мне - в спортивных штанах и растянутой кофте Ильи, старом неглаженом платье... Мы не разговаривали. Мы просто ходили. Он вел меня по самым безлюдным переулкам, по пустынным набережным, где ветер бил в лицо и заставлял щуриться. Однажды он привел меня на строящуюся площадку неподалеку, мы забрались на груду плит и сели, свесив ноги. Внизу копошились люди, гудела техника - шла жизнь. А мы сидели над ней, как на краю другого мира.

- Знаешь, что сейчас делает Илья? - вдруг спросил он, глядя вдаль. У меня перехватило дыхание от дерзости вопроса.

- Он… - я не нашла слов. Его вопрос… выбивал воздух из легких. Своей неожиданностью что ли, алогичностью…

- Ничего, - тихо закончил Марк. - Он не страдает. Не тоскует. Не мучается угрызениями. Ему не холодно и не больно. Ему - ничего. Страдаешь только ты, Аня. И дети, которые в реальности лишились только отца, а по факту и матери. Его мучения - кончились. Твои - здесь. Не кажется ли это тебе несправедливым?

Он повернулся и посмотрел на меня прямо. В его глазах не было жалости. Была какая-то страшная, выжженная правда.

- И тебе теперь решать, Анна. Или сгореть в этом страдании, превратиться в пепел и развеяться вслед за ним. И оставить двоих детей сиротами при живой матери. Или… нести это. Каждый день. Просто нести. Потому что они - живы. И ты - жива. А мертвые - они мертвые. У них все позади. Это придется принять, или бы просто не справишься…

Это было жестоко. Бесчеловечно. Это срывало последние покровы с моего горя, обнажая его эгоистичную, пожирающую суть. Во мне вскипела ярость. Чистая, первобытная.

- Как ты смеешь?! - прошипела я, и голос, хриплый от неиспользования, сорвался на крик. - Как ты смеешь говорить такое?! Ты не знаешь, каково это! Ты не чувствуешь этой дыры! Она везде! В воздухе, в еде, в моей коже! Я не могу дышать без него! Понимаешь? Не могу! Он был моим смыслом, Марк! Илья- мой единственный мужчина! Единственный! Понимаешь смысл этого слова?! Тебе не понять! Ты убежденный холостяк и гуляка, как Илья всегда говорил. Несемейный человек, кот, гуляющий сам по себе…

Я замахнулась и ударила его кулаком в грудь в сердцах. Снова. И снова… Он даже не пошатнулся. Просто сидел и принимал эти жалкие, беспомощные удары моего отчаяния. Я ведь не его била, я себя била… Свою слабость, свою жалкость… Я била, пока не кончились силы, и тогда просто рухнула вперед, уткнувшись лбом в его плечо. И наконец, наконец пришли слезы. Не тихие, а выворачивающие наизнанку рыдания, от которых тряслось все тело, которые рвались из горла диким, нечеловеческим воем. Я плакала за все дни молчания, за всю накопленную боль, за несправедливость мира, за свое бессилие.