Попытавшись хоть немного отстраниться и потерпев в этом полную неудачу (слишком уж сильно вцепились в него девичьи пальчики), работодатель Гликерии тяжело вздохнул и положил обе руки на тонкие плечики Ульяны, вновь прижимая ее к себе.

— Случилось, Уля.

После чего перевел взгляд на так торопившегося к нему мужчину и неохотно распорядился:

— Подробности!

— Марыся Адамовна нищим да разным голодающим попечительствовала — с год уже кормила-поила их и… привечала всяко, одним словом. От кого-то из этой братии холерой и заразилась.

Двенадцатилетняя девочка замерла, оцепенев.

— В общем… позавчера она заболела, а вчерашним полднем и на младенчика перекинулось. Врачи помочь не смогли.

Поглядев на мертвенно-бледную Ульяну, мужчина явно проглотил несколько фраз с излишними подробностями — она же, тоненько вскрикнув, отчаянно рванулась к дому, еще раз, еще — и обмякла, потеряв сознание. Князь, который эту потерю и обеспечил, отнял пальцы от ее сонной артерии и подхватил девочку на руки. Передал свой груз подскочившему телохранителю и жестом приказал продолжать печальный рассказ:

— Савватей Елпифидорович тоже заболел — но как-то полегче вроде. Сам до последнего с ними был. А как один остался, сына поцеловал в лобик, да к Марысе Адамовне потянулся — только в един момент на лицо почернел и за грудь схватился… Доктор сказал — сердце не выдержало. Царствие им небесное!..

Вслед за охранником преставившегося купца второй гильдии Вожина перекрестились и все присутствующие при разговоре.

— Простите, ваше сиятельство, не уберегли.

Бешено полыхнув глазами, князь набрал в грудь воздуха и — разом потух. Что толку теперь говорить, что эти нищие не должны были даже и приближаться к охраняемым лицам? Наверняка ведь телохранители уступили настоятельным просьбам Марыси!..

— Служебное расследование покажет, прощать вас или нет. Что в доме?

— Заканчиваем санобработку, а носильные вещи и постельное белье уже сожгли — одним словом, все по инструкции.

Помолчав, отставной ротмистр пограничной стражи оглядел особняк своего соратника. Затем обратил внимание на начавших скапливаться невдалеке зевак, тут же недовольно поморщившись и распорядившись о заселении в лучшую гостиницу Вологды.

— Гликерия Ильинична.

Подавленная случившимся горем девушка немедленно приблизилась к князю.

— Когда она придет в себя, окажите ей всю необходимую поддержку и передайте — я приду к ней сразу, как только освобожусь.

Остаток дня запомнился гувернантке какими-то отрывочными кусками: вот телохранитель бережно укладывает девочку на небольшую софу[80] в гостиничном номере. Затем она прижимает Ульяну к себе, успокаивая голосом и прикосновениями, а та рыдает. Равнодушная предупредительность приглашенного врача, легкий запах валериановых капель, сжавшаяся в клубочек фигурка девочки под тоненьким одеялом, тяжелое молчание и ощущение собственной беспомощности… Когда пришел Александр Яковлевич, были новые слезы и (наконец-то!) благословенный сон — Уля все же уснула, крепко-накрепко вцепившись в мужскую руку. Следующие два дня были для Гликерии тоскливо-тягучими: замкнувшаяся в своем горе двенадцатилетняя сирота оживала только в присутствии попечителя, в остальное время предпочитая отмалчиваться или тихо лежать, закрыв глаза. Прибывшие на похороны родственники Савватея попытались было ее хоть чуть-чуть разговорить во время поминальной трапезы, но так ничего и не добились. Ни слов, ни хотя бы прямого взгляда. Впрочем, возможно, они и сами сглупили, начав в ее присутствии обсуждать вопросы наследства покойного отчима и попеременно называя ее то «бедной сироткой», то «богатой невестой»… На следующее утро после похорон Ульяна встретила зашедшего в их номер князя тенями под глазами и тихим вопросом: