За расщелиной тропа поднималась серпантином по склону, узкая, в полторы ступни шириной, с осыпающимися краями. Справа скала, слева обрыв, внизу долина, уменьшающаяся с каждым витком. Я оглянулся один раз. Дом мастера, мой дом рядом, загон с козами, крошечная фигурка Сяо, бегущего свои круги. Отсюда долина выглядела игрушечной, горсткой кубиков на зелёном лоскуте.

Камень Бурь на груди чуть потеплел. Этер вокруг становился плотнее с каждой сотней метров подъёма. Цао говорил об этом, горы забирают этер из долины, но отдают его наверху. Чем выше, тем гуще. Для практиков ступени ядра это как вода для рыбы, без этого они задыхались. Для меня, на начальном уровне, разница ощущалась как переход из прохладной комнаты в тёплую.

Бабай шёл впереди, как настоящий охотник. Нос к земле, уши развёрнуты в стороны, хвост опущен горизонтально. Я видел его таким впервые. В городе, он был довольно шкодным щенком, вечно голодным, вечно лезущим куда не надо, играющим с Сяо и ворующим мясо. По дороге в долину он был ленивой тушкой, предпочитавшей сидеть в сумке и ехать верхом, а тут, на горной тропе, произошла метаморфоза и превращение в маленького хищника. А как он может кусать своим умением, я знаю хорошо.

Он остановился у поворота тропы, поднял голову и втянул воздух. Долго, секунд пять. Потом повернул морду ко мне. Я сосредоточился на потоке, чтобы лучше чувствовать его передающиеся мне эмоции.

След-запах-много-старый.

— Что за запах?

Шерсть-кровь-мясо. Далеко. Не свежий.

— Волки? Так близко?

Через связь пришло что-то похожее на пожатие плечами, если бы баньшоу умели пожимать плечами. Он не знал. Не сталкивался раньше. Но запах запомнил и классифицировал, и я впервые почувствовал, как работает его байшоу-восприятие, не глазами, а носом. Мир для него делился не на цвета и формы, а на слои запахов, и каждый слой рассказывал историю. Здесь прошёл зверь. Давно, вчера или позавчера. Крупный, тяжёлый, с густой шерстью. Ел мясо. Мочился на камни, помечая территорию.

Всё это Бабай «рассказал» мне одним коротким образом через Парный Мост, и мне потребовалось секунд десять, чтобы перевести его язык восприятия на свой. Часть я скорее всего нафантазировал, так как не всегда правильно понимал, где моё, а где его. Заставлял же он меня, когда был мелким, любить молоко.

Мы поднимались ещё два часа. Тропа вилась, иногда пропадала, превращалась в голую скалу, по которой приходилось карабкаться, цепляясь за выступы. Копьё за спиной мешало, но снимать его я не собирался. Перчатка из синего льда сидела на левой руке плотно, с ней было удобно. Правая оставалась свободной, перчатка Вэнь Чжо лежала в рюкзаке, ждала своего часа.