И больше никого.
Вся их странная компания, порой напоминающая не менее странную семью, где полуорк-бандит и юрист-ловелас каким-то образом оказались за одним столом с дознавателем Черного Дома и его женой-певицей. Вся их нелепая, невозможная, ни в какие рамки не вписывающаяся семья, выбранная не кровью, а собственными решениями — была здесь.
Ах да, не только они.
Елена держала на руках маленький сверток из теплого одеяла и мягких покрывал, и этот сверток являлся самым важным человеком в комнате, хотя весил, наверное, не больше мешка с мукой.
Священник Георгий, не торопясь, прошел к алтарю, где стоял деревянный ларец — старый, потемневший от времени, с резными узорами на стенках, изображавшими пламя. Он открыл крышку и, достав из складок рясы длинную спичку, чиркнул ею о коробок. Огонек вспыхнул, затрепетал и мягко спустился на фитиль свечи, которую Георгий поспешно поместил внутрь ларца. Пламя задрожало теплым лепестком.
Ардан подошел к Елене. Она выглядела усталой — осунувшейся, с темными мешками под глазами, с потрескавшимися губами, с волосами, собранными в наспех скрученный узел. Будущая ученая похудела, и ее скулы, которые раньше были мягкими и округлыми, теперь проступали под кожей резче и четче прежнего. Но при этом она была счастлива — счастлива так, как может быть счастлива только мать, которая не спит неделями, забывает есть и не помнит, когда в последний раз смотрела в зеркало, и при этом каждую секунду чувствует себя самым радостным человеком на земле.
Елена посмотрела на Арда, кивнула и протянула ему сверток.
Он принял его и мир вокруг изменился.
Сверток казался таким легким… Таким легким, что Ард на мгновение испугался. Ему показалось, словно внутри ничего нет; будто одеяла и покрывала пусты; как если бы кто-то пошутил, и сейчас все рассмеются, и окажется, что ребенка здесь и нет-то вовсе. Но потом он почувствовал тепло. Такое крохотное, очень мягкое и невероятно живое тепло, исходившее из глубины ткани. Оно казалось таким настоящим, таким неподдельным, что у Арда перехватило горло.
Он никогда в жизни не держал ничего настолько хрупкого.
Он нес сверток к алтарю медленно, осторожно, бережно, как нес бы сосуд из тончайшего стекла по краю обрыва. Каждый шаг он выверял точнее любой формулы, каждое движение рук контролировал отчетливее собственной Лей, и ему казалось, что любое неосторожное колыхание может разбить то, что он сейчас держал.
Хотя разумом он понимал, что дети не бьются, что они крепче, чем кажутся, что… Но разум молчал, а с Ардом говорило что-то другое — что-то древнее, глубокое, то самое, что заставляет каждого, кто берет на руки новорожденного, вдруг перестать дышать.