— Зал-гатор, — мой голос рыком разносится под сводами зала, — зачем ты дал людям магию? Ты сказал, что мир рушился, и ты спасал его. Ты мог бы и не давать им знания! Тогда остальные боги не разгневались бы!

Саркофаг слегка дрогнул, цепи звякнули, и его голос загремел, словно раскат грома в далёких горах:

«— Мир был на краю гибели. Я видел, как его основа трещит, как ткань реальности рвётся на куски. Магия стала спасением — я вплёл её в „кости“ мира, чтобы укрепить их. Люди получили её, чтобы поддерживать равновесие. Но другие боги… они не поняли. Они увидели в этом угрозу своей власти и заключили меня сюда! Сколько можно спрашивать меня об одном и том же⁈ Освободи меня!»

Я слушаю, пытаясь уловить смысл. Его слова звучат правдоподобно, но что-то в них не сходится. Если он спасал мир, почему боги наказали его? Разве они не должны были видеть ту же опасность?

— Но ты же бог, — возражаю я, шагая ближе к саркофагу. — Разве ты не мог предвидеть, что они сделают? Ты должен был знать их реакцию. Знать и не дать людям освоить магию. С какой целью ты научил их⁈

Тишина повисла в воздухе, тяжёлая, как камень. Затем он заговорил снова, и в его тоне я уловил нотку раздражения:

«— Боги не всесильны, смертный. Мы связаны своими аспектами. Я не могу предвидеть всё. Я не мог знать, что их зависть и страх переселят голос разума!»

Я хмурюсь. Зависть? Страх? Он говорит о богах, как о мелочных созданиях, а не о тех, кто сотворил этот мир. Это смущает меня. Если они создали всё сущее, разве не должны они быть мудрыми? Справедливыми? Я решаю копнуть глубже:

— А что насчёт проклятого обелиска? Ты упомянул его раньше. Сказал, что он разрушит мир. Как он работает?

Его голос стал ниже, словно тень накрыла зал:

«— Обелиск — это якорь. Он связан с „костями“ мира, с его глубинной структурой. Если его активировать, он начнёт вытягивать энергию, разрушая всё вокруг. Боги оставили его как наказание мне — напоминание, чтобы я не смел вмешиваться снова!»

— И как его уничтожить? — спрашиваю я, чувствуя, как напряжение сжимает грудь.

«— Освободи меня, — отвечает он, и в его голосе появляется настойчивость. — Я разорву его связь с миром. У меня хватит силы.»

Я молчу, переваривая его слова. Он говорит уверенно, но эта настойчивость… она кажется неправильной. Слишком уж он торопит меня. Я решаю проверить его ещё раз:

— Если ты такой могущественный, почему не можешь освободиться сам? Что мешает тебе? — вопрос идиотский, но на идиотских вопросах часто сыпятся. Так мне говорил еще Эллехал.

Цепи звякнули громче, словно он дёрнулся внутри саркофага. Его ответ прозвучал холодно: