Джинн привел меня на площадь, в центре которой стояло самое большое яйцеподобное здание из тех, что я видел в городе. Чернокожий уверенно подошел к нему, толкнул двустворчатые двери и вошел. Я, естественно, проник за ним. Внутри строение было очень похоже на католический неф: ряд причудливо изгибающихся колонн, поддерживающих высокий купол и резные скамьи, стоящие по обеим сторонам, перпендикулярно стенам. На этих скамьях сидели джинны. Много джиннов. Реально много джиннов. Пару тысяч. И все одинаковы с лица. Вот художникам было просто их писать. А само здание оказалось довольно-таки интересно прописано — мрачно и одновременно торжественно. Повсюду были дрожащие языки синего пламени. Чаши с ними оказались подвешены на разных уровнях высоты: около скамеек, на миниатюрных балкончиках, находящихся выше человеческого роста, на колоннах под самым куполом. Это было самое светлое место в городе из тех, что я видел, но такое же запущенное, как и остальной город. Та же паутина по углам и пыль кругом.

Мозаичная дорожка вела между скамьями к большому трону, естественно, из обсидиана. Его громада вырисовывалась на фоне отблесков витражных окон. В тени трона угадывались только очертания силуэта, не более того. Инфравидение подтверждало человекоподобную внешность сидящего.

В движениях моего провожатого появилась какая-то робость: мелкое дрожание рук, неуверенная поступь. Кто же там примостил свой тощий зад, что мой непробиваемый флегматик чернокожий стал так себя вести? Может и мне пора начать беспокоиться, а не восторженно таращить глаза?

Чем ближе мы подходили к трону, тем медленнее шел джинн. В итоге он остановился и бухнулся на колени, склонив голову. Я уже мог рассмотреть, что на троне сидит джинн. В отличие от других джиннов, одетых в лохмотья, этот не стал заморачиваться с прикидом, и был только в набедренной повязке и короне из переплетенных с рубинами черных веток. Я так понимаю, что серый налет на его теле, намекал на то, что он весьма и весьма стар.

Я обошел коленопреклоненного джинна и подошел к трону. Он был громаден. Старый джинн, сидевший на нем, казался крошечным, но только казался. На самом деле он был даже чуть выше, чем остальные чернокожие. Вот над ним художники Утопии потрудились. Его нереально синие глаза источали мудрость и древность. Обнаженное тело джинна было словно свито из жгутов высохших мышц, переплетенных венами и сухожилиями. В реальности тело джинна могло бы принадлежать какому-нибудь престарелому чернокожему бегуну, если бы не серый налет и спускающиеся на лоб жидкие пряди белых волос. Его лицо было испещрено множеством складок. Если бы я был негром и утром увидел себя в зеркале, после того как ночью отважно смешивал алкоголь, то выглядел бы примерно так же, как этот джинн.