— Нет, — поправил я, — надеяться мы не будем. Мы тут не чтобы тебя не отравили, а чтобы поняли, что тебя нельзя травить. Потому что ты теперь под моей протекцией.

— И чтобы твоя принцесса тебе дала, — хмыкнул Глеб, — добить татуировку.

— А то, — Алекс расплылся в ответной ухмылке.

Ага, цель жизни просто — пробить все дырки принцессы. Даже здоровьем готов пожертвовать — вот такой отчаянный парень. А вообще зря твой папа настолько легко отнесся к вопросу: если будущего князя так легко отравить по-игрушечному, то, когда он станет князем, его могут попытаться отравить уже по-настоящему. Пресекать такие вольности надо сразу и кардинально. А если не нравится поведение сына, то его корректировать нужно за закрытыми дверьми самому — внушением, подзатыльником или ремнем в зависимости от восприимчивости охламона. Или вообще женить на этой принцессе, чтоб неповадно было — лучшее наказание для полудурков, кстати.

Рядом звонко прогремели колесики, и официант в красной ливрее и белоснежных перчатках подкатил к нам столик-тележку с напитками и закусками, доставленными по такому торжественному поводу на крышу. Тщательно изучив нарезку сыров, Глеб подхватил один кусочек, понюхал, повертел на свету, как сомелье вино, надкусил и со смешком потянулся за смартфоном.

— Родное, — прокомментировал он. — С «Родного поля».

— И как ты это понял по сыру? — озадачился наш мажор.

А ты проживи кучу лет рядом с молочным комбинатом и не такое поймешь. Во вкусах творога, сыра и сметаны мы разбираемся, как некоторые в элитном вине.

— Это надо показать отцу, он будет доволен, — заявил друг, наводя камеру смартфона на нарезку.

— Тогда уж пошли, и где мы сейчас сидим, и что смотрим, — посоветовал я. — Он будет доволен еще больше.

Глеб слегка подвинул тарелку с сыром — так, чтобы она оказалась на фоне стоявших внизу у фонтана императрицы и принцесс, — и сделал снимок. Эффект вышел таким, будто главная семья империи гуляла среди желтых ломтиков.

Официант тем временем разлил шампанское по бокалам, и Вяземский потянулся к своему, на дне которого, как комок грязи, плавала липкая густая чернота, не видная ему, но сразу бросившаяся в глаза мне. Работа была грубая, вызывающе грубая — а ведь колдуны здесь могли сделать то же самое гораздо изящнее, но словно намеренно не стали. Я молча забрал у него бокал и, ощущая любопытные взгляды остальных гостей, разжал пальцы и уронил хрусталь на пол.

Брызги и осколки разлетелись по сторонам, и вслед за треском на крыше наступила тишина.

— Замените, — кивнул я официанту.

После короткой заминки он торопливо кинулся за новым бокалом, а гости отвернулись от нас и возобновили разговоры как ни в чем не бывало. Алекс же одними глазами задал вопрос, и я кивнул.