Так. Куда теперь? Если я не нужен здесь, то где я мог быть нужен…

* * *

Он сидел на подоконнике и грыз семечки. Я сразу понял, что он ко мне. Вернее, за мной. На площадку выходили двери четырех квартир, но я знал — надеяться мне не на что. Мне было все равно, до того плохо.

— Можно, я хотя бы приму душ?

Он дружелюбно, но отрицательно покачал головой:

— Мы спешим. — И спрыгнул с подоконника.

Я достал телефон и набрал номер Марченко. Он долго не откликался. Наконец я услышал слабый, совсем не командирский голос.

— В чем дело? — поинтересовался я весьма недовольным тоном. Почтения к больному заслуженной чахоткой подполковнику я уже давно не испытывал, только немного жалости.

— Что тебе от меня нужно? — задал подполковник мне неожиданный встречный вопрос почти плачущим голосом.

— Это я хотел у тебя спросить. Ты, я вижу, болеешь, а я не врач. Для чего я тебе нужен, подполковник?

Он несколько раз страшно, с клекотом кашлянул. Выдавил:

— Оставь меня в покое.

Так.

Любитель семечек наблюдал за мной с любопытством, даже перестал работать челюстями. У него был приказ, но, возможно, он сейчас будет откорректирован.

— Я сейчас дам трубку твоему сержанту, скажи ему, что все отменяется. И я иду спать.

— Я не сержант, — сказал «парень».

Трубку он взял, лишь на мгновение поднеся ее к уху, дернул носом и вернул мне.

— Меня послал генерал Пятиплахов. С вами нет связи, пришлось ехать, — прояснил он ситуацию.

Через двадцать минут я сидел на заднем сиденье в салоне «Ауди-Эпика» и мы мчались на восток столицы, умеренно, но постоянно нарушая правила дорожного движения.

Пятиплахов поискал дверцу мини-бара в переднем кресле, но не нашел. От него шел легкий, почти неуловимый, заглаженный дорогим парфюмом и полосканиями запах перегара. Не было никаких сомнений — солидный сотрудник органов в запое, пока еще, кажется, контролируемом.

Он не стал меня томить и сразу объяснил, куда и зачем меня тащит. Предложил хлебнуть из его заветной серебряной фляжки и сказал:

— Извини за вчерашнее, сорвался. У меня неприятности. Но ты-то при чем, правильно? Не будешь? А я — будешь.

Мы мощно вписались в поворот, в который не имели права вписываться. Москва уже облилась мелкими и длинными электрическими огнями и зазывала горящими надписями, дневная серость и бледность остались прошедшему дню. Мы вырывались из расцветающего города по Щёлковскому шоссе. Сразу за автовокзалом мелькнула трехцветная надпись: «Бильярд — Старик Хоттабыч». Я подмигнул ей как старому другу. Если конца света все же не будет, пойду опять в «Зоил», кабинет мне Петрович вернул. Но тут же от этой игривой мысли меня затошнило. Как будто я нарушил какое-то неизвестное мне правило. Разом всплыли все страхи и ощущение безумия, в котором я непонятно почему обязан участвовать.