— Реваз! Левый!

— Вах, командир, не учи дорогой, всё сделаю как надо! — донеслось слева, бодро, с акцентом.

Реваз Бараташвили. Командир второго отделения. Грузин из-под Телави, винодел, лет тридцати пяти, чёрный, усатый, громкий. «Вах, дорогой», «слушай, дорогой», байки про родню на полчаса, песни вечерами — весь набор. Поговорил с бойцами, посмотрел — за балагурством у Реваза прятался холодный расчётливый ум. Балачка кавказская была у него вроде маски — удобно, когда тебя считают простаком.

— Реваз, не болтай, работай!

— Уже работаю, командир!

Сто пятьдесят метров.

— Огонь! — заорал я.

Взвод ударил разом. Винтовки, два пулемёта — один у Гонтаренко в третьем, бывшем моем, а ныне — просто третьем отделении, второй в отделении Реваза. У меня — новенький ППШ, Калюжный где-то нашел ППД. Камень вокруг защёлкал — немцы тут же ответили.

Цепь залегла. Часть — за камнями, часть — просто упала на открытом месте. По залёгшим работать сложнее, но мы держали плотность. Я бил короткими очередями. Рядом Калюжный экономно грохотал ППД. За камнем слева Владимир командовал третьим отделением — я слышал его солидный бас:

— Колька, не части! Хасанов, по тому, что за валуном!

Став лейтенантом, я без раздумий назначил мичмана помкомвзвода, а Кравченко присвоил ему сержанта. Помню, как Калюжный смеялся сержантским лычкам:

— Васько, ты глянь! Был мичман, стал ефрейтор. Теперь — старший сержант. Вроде понизился, а перспективы прибавилось. Так и в генералы выбьюсь, махнусь хотя бы с капитан-лейтенантом: у вас тут на суше звания как грибы растут, а на флоте жопу рвать надо.

— А ты щас попробуй, — посоветовал тогда я. — Вон в порту адмирала какого найди, махнешь не глядя.

Командовать родным, третьим отделением я поставил Владимира. Ефрейтор теперь. Колька дулся, но мечты — это потом, а сейчас нужно работать. Владимиру — сорок, он бывалый, основательный, его слушаются без вопросов.

Впереди раздались команды на немецком, и цепь попыталась подняться.

— Пулемет, длинными! — скомандовал я, глядя в бинокль.

Пулемёт Гонтаренко прошёлся длинной. Цепь снова легла. Офицера срезало, он упал назад. Повезло.

— Реваз! Слева обходят, по лощине! — крикнул Калюжный, заметив движение.

— Вижу, дорогой! — и уже без всякого «вах», другим голосом, резким. — Второе отделение, лощина, гранатами! Гоча, давай!

Второе отделение отработало гранатами по лощине. Взрывы, крики. Обход захлебнулся, а я про себя отметил, что и без предупреждения Петро Реваз бы сработал отлично.

Накат отбили за двадцать минут. Немцы откатились в балку, утаскивая раненых. В поле перед нами осталось лежать человек пятнадцать. Седьмой накат за утро, седьмой отбитый.