— Ну что вы? Это же перебор даже для них. — хохотнул Нобель.

— Какое обидное поражение! Морской офицер перещеголял в любовных похождениях наших кавалеристов! Как им теперь своим коням в глаза смотреть?

— Побойтесь бога, Георгий Мартынович! Все эти социалистки — жуть какие страшны и занудные. Что им с ними делать?

— Как будто с поэтессами и актрисами нужно делать что-то иное. — фыркнул Лианозов. — Что же до красоты, то вы рассуждаете так, словно гусары во все эти похождения трезвыми ходят.

— Боже… — рассмеялся Эммануил. — Я непременно это передам знакомым гусарам.

— Они же меня зарубят! — наигранно всплеснул руками Лианозов.

— Что вы? Никаких имен! Просто как слухи. Скажу, что над ними уже в столице насмехаются, дескать, слабы — уступили какому-то морскому лейтенанту.

— Бедные бомбистки, — покачал головой Георгий Мартынович.

— Ничего-ничего. Это дело намного более приятное и естественное дело, нежели устои подрывать.

— Что да, то да. — кивнул Лианозов. — Как пошутил Георгий Александрович, им можно повязывать красные косынки и просить скандировать в процессе что-то в духе «Liberté, Égalité, Fraternité[1] » вместо стонов.

— А он затейник!

— Умеет жить! — хохотнул Лианозов. — Впрочем, это он скорее шутил, выдавая вредный совет за рекомендацию.

— Слушайте, вы же хорошо знакомы с великим князем. Может быть, вы откроете эту завесу тайны?

— Какую же?

— Стихи, которые опубликовала Гиппиус. Это ведь совсем на нее не похоже. Да и ни на кого из старых, известных поэтов. Неужели их писал сам Георгий Александрович?

— Эммануил Людвигович, стихи — это пена, — отмахнулся Лианозов. — А под пеной — пиво. И оно, я скажу вам, весьма крепкое. Скорее даже крепленое.

— Даже так?

— Вы что-нибудь слышали про Саратов и наш к нему интерес?

— Наш? — хмыкнул Нобель.

Лианозов неопределенно пожал плечами и улыбнулся, говоря этим даже больше, чем можно было выразить словами.

— Кое-что слышал. — осторожно произнес Эммануил. — Затеваете там заводик поставить? Полагаю, керосиновый. Так?

— Керосиновый заводик, — медленно повторил Лианозов, а потом подался вперед и уже тише продолжил: — Эммануил Людвигович, дорогой вы мой, затевается не заводик. Затевается дело такого масштаба и дерзости, что и не пересказать. Под него уже набежало два миллиона рублей до того, как первый камень положили.

— Зачем столько? — несколько удивился Нобель.

— Первая очередь переработки — миллион пудов нефти. С перспективой до десяти. Причем не далекой.

Эммануил нервно сглотнул.

— И куда это все продавать? Великий князь — человек молодой и может не понимать, но вы… столько просто не купят.