Ломбард на соседней улице открывался в девять. За решёткой витрины пылились чьи-то часы, портсигары и одинокая музыкальная пластинка. Внутри было прокурено и сыро. Оценщик, сухонький старичок в нарукавниках, вставил в глаз лупу, покатал кольцо в пинцете и долго рассматривал камень на свет.

— Триста, — лупа отправилась в ящик стола.

— Я бы ответила в рифму… — Ева не пошевелилась.

— Пятьдесят сверху, как постоянному клиенту.

Деньги отсчитал мятыми бумажками. Ева убрала их во внутренний карман, к документам, подальше от воришек.

День она снова провела на ногах.

В агентстве по найму приветливая девушка записала её данные, упорхнула за перегородку и вернулась с другим лицом: подходящих вакансий нет и в ближайшее время не предвидится. В торговом доме управляющая листала её бумаги с интересом, пока не дошла до фамилии, и интерес мгновенно испарился, а на прощание Еве посоветовали попытать счастья в другом городе. Ева расслышала в нём знакомый голос вездесущего бывшего.

Вечером Ева разложила монеты на столе, пересчитала и занесла расход в блокнот.

Оставшегося капитала при её нынешнем меню хватало недели на две.

Неделя прошла в обходах контор и вежливых отказах, различавшихся разве что формулировками.

А в назначенное утро к дому опять подкатила полированная машина. Гильермо довёл сына до порога, сверился с часами и напомнил, что вернётся спустя два часа.

Гулять было не на что. Зоопарк, карусели, кондитерские с их витринами остались недосягаемыми, поэтому праздник пришлось устраивать из подручных средств. Ева напекла оладий из остатков муки, и сын ел их, болтая ногами под столом и рассказывая что-то своё, бесконечное и очень важное. Потом они строили крепость из подушек и чинили сломанную машинку из его рюкзачка. Тесная съёмная конура на эти минуты перестала быть и тесной, и съёмной.

Посреди возни Еве пришла подлая мысль. Собрать сумку, уехать на север, раствориться в маленьком городке, куда не дотянутся ни адвокаты, ни бывший муж. Начать заново, без унижений у чужих дверей.

Сын выглянул из-за подушечной стены и улыбнулся ей.

Нет. Она была ни в чем не виновата. И за него Ева будет драться до последнего, чем бы это ни кончилось.

Стук раздался ровно через два часа.

Гильермо стоял на площадке, брезгливо не переступая порога. Мальчик обнял её на прощание. Гильермо кивнул сыну на лестницу, и малыш послушно затопал вниз.

Затем мужчина потянулся к ней, хозяйским жестом, поправить выбившуюся прядь. Ева отшатнулась и зашипела, как кошка.

— Платье на плече разошлось, — он повёл подбородком. — По шву.