Березин вскочил с места и, зажав рот ладонью, нервными шагами мерил небольшое пространство между диваном и окном.

Что, за мать их, две полоски?

Что-то смутно знакомое, тревожащее душу, врывалось в сознание при упоминании этих слов. Что-то страшное, похожее на отправную точку, после которой возврата назад уже не будет. Проследить бы ещё эту логическую цепочку, которая приведёт к верному заключению.

Клиника — диспансеризация — медицинские анализы — тест — две полоски .

Он повторял это раз за разом, но так и не мог уловить нить, связующую эти понятия, но связь тут была очевидна. Для кого-то ещё, не для него.

А что если… если она больна? Его девочка, его маленький хрупкий бесёнок, больна? Чем-то таким страшным и ужасным? Что если…

И снова липкий холодный пот стекал по каждому позвонку. Присев на подлокотник дивана, и пытаясь выровнять участившее сердцебиение, Березин рассуждал сам с собой:

— Ну сделала она этот тест утром. Мне почему не сказала? Испугалась? Ничего не понимаю… Варька, твою ж мать… Ты же… писала там, что, — он снова вернулся за ноутбук, вчитываясь в строчки, и переставал бубнить: — две полоски, две полоски… и ты счастлива.

Едва не сбросив ноут со стола, он резко рванул с места. Встал, запуская пальцы в волосы и округляя глаза. Истина, пришедшая так внезапно, ударной волной прошила всё его тело, а пот тоненькой струйкой стекал по вискам:

— Ну, не смертельно больна, и на том спасибо, — Березин облегчённо выдохнул и ухмыльнулся, — хотя, как сказать… — он повернулся к плюшевому мишке, что сидел в противоположном углу дивана, которого подарил Варе, — по ходу, старик, мы влипли. Да? — и уже более спокойно, но не обречённо, сам себе констатировал факт, — я, я стану отцом.

Странно, казалось бы, это должно было до чёртиков напугать его. Но, нет. Он испытывал лёгкость и подъём; какую-то непонятную эйфорию, заставляющую парить где-то высоко над землёй. Он не мог придумать для себя сравнения лучше, но чувствовал себя, так, словно выиграл самый трудный суд в своей жизни.

Он достал из шкафчика второй стакан и, возвращаясь на диван, плеснул коньяк не только себе, но плюшевой игрушке:

— Косолапый, это надо отметить. Ну, — отсалютовав мишке, поднёс хрусталь ко рту, — за Варьку. И за моё отцовство, — пустой стакан с приглушённым стуком вернулся на место. — Дочку хочу. Но баловать мы её ни-ни, в строгости, — ему казалось, что мишка улыбнулся, увидев кулак перед своим носом.

Раскинув руки на спинке дивана, Березин улыбался, силясь понять, почему чувствует себя так неоправданно оптимистично? Варя ещё и не простила его, а он сидит и строит планы, буквально по пунктам, и мысленно обводит кружочком то, что может сделать уже сегодня.