— Эх, нравишься ты мне за свою честность, Сяо, — ухмыльнулся юноша, — так что избавляться от тебя не собираюсь, не дрейфь, мы поставим столько ловушек, что скорее весь Пекин взлетит на воздух, прежде чем кто-то сможет до тебя добраться, — и хищно сузил глаза.
Сяо, глядя на этого молодого безумца, сглотнул: «Господин… ты точно ненормальный человек…»
Глава 5
День спустя.
Утро в переулке за храмом Юнхэгун началось как все двенадцать предыдущих. Юкка под маскировкой на крыше дома номер четыре успела уже записать в крошечный блокнот три строчки, две из которых про погоду, а третья — про мастера по точке ножей, что-то ей не понравилось в нём. Нужно передать наставнице.
Дождь кончился к рассвету. Небо хоть и было ещё серое, но уже не плотное, а такое, какое бывает в Пекине в конце мая, когда вот-вот должно выйти солнце. На брусчатке стояли прозрачные лужи. От крыш парило. К обеду тут будет баня, учитывая сколько выпало осадков.
Время семь тридцать четыре. Дверь съёмного домика Сяо Мин-Гуя, наконец, открылась. Старый китаец, как всегда, в шляпе, с пустой полотняной сумкой через плечо. Прикрыв дверь на ключ, он вышел со двора и побрёл по переулку в сторону лавки тётушки Шу.
Юкка совсем немного пошевелила правой ногой — за ночь колено опять занемело, и Юкка в очередной раз мысленно отметила, что в её девяносто два года колено не та часть тела, на которую стоит опираться, проводя шесть часов на крыше, лет двадцать назад она бы и не заметила, а тут… эх, всё-таки наставница права, когда говорит, что после ста надо переходить на штабную работу. До ста ещё восемь лет! Отбросив мысли о пенсии, она сделала знак вниз по карнизу, двумя пальцами, и означало то простое: «приступай, я на позиции — смотрю». Ниже, на углу, где начинался спуск к чердачному окошку соседнего дома, Мэй сделала такое же шевеление двух пальцев: «принято». И беззвучно сошла с крыши.
Юкка же принялась наблюдать. Старик Сяо Мин-Гуй обходил лужи размеренно, шляпа покачивалась, плечи опущены, было в нём что-то домашнее, старческое, отчего у Юкки в тысячный раз за двенадцать дней проскользнула мысль, что этот человек по утрам ходит за рисом, как ходят за рисом дедушки. И что у дедушек обычно есть внуки, семья. А у этого никого, ведь он — архимагистр секты Восьми Лезвий, ему не положено. Грустно это всё. Хотя, она сама-то? Ни семьи, ни детей.
Мэй вышла из бокового переулка, выждав нужное время, так, чтобы пересечься с Сяо, идущим к лавке тётушки Шу, и чтобы выглядело это естественно и нельзя было бы предположить, что встреча спланирована. Она шла с одним свёртком, в этот раз без зонтика, в серой накидке, под той простецкое домашнее платье из синей хлопчатобумажной ткани, скромного покроя, от чего её можно было принять за служанку из не очень богатого дома или за молодую вдову одного из погибших практиков. Второе по статусу даже точнее. Мэй на вид было около двадцати пяти лет, двадцати семи, и образ молодой вдовы для неё подходил куда лучше образа служанки: служанки были моложе и проще лицом, а у Мэй внешность была слишком утончённая, круглые кукольные глаза, что редкость для азиаток, аккуратный острый носик, немного торчащие но симпатичные уши и чёрные волосы, подстриженные до плеч, практически в каре. На такую чем дольше смотришь, тем больше любуешься. Но, при этом, в её глазах, во взгляде, таилась глубина. О, о ней нельзя было сказать, что простушка, совсем-совсем, но именно такой ей приходилось прикидываться, отыгрывая свою роль в Пекине.