Анья только входила во вкус; может быть, она тоже поняла, что мамино проклятие не подействовало, а может, просто ей показались смешными бурые сапоги на мне и яркая шаль; в любом случае она клокотала, как в день отдыха, когда малыши вставали в круг, и уже скоро должна была начать задыхаться. Заведующая спросила: – Господи ты боже, вы что тут, вообще ничего не лечите? Вообще-то, мы лечили. Можно отправить человека слушать ветер – одну, две ночи; можно дать ему напиться из первого весеннего ручья; можно дать моей матери на него долго посмотреть – она подпустит своей тьмы, а потом вытянет чужую и еще долго будет отплевываться вязкой черной слюной. Но Анья всякое лечение отвергала, не хотела впускать в себя ни воду, ни огонь, ни темноту; именно Анья, продышавшись, наконец сказала на чужом: – Завтра. – Что завтра? Завтра все обсудим, так ведь? Да как ее вообще зовут? Тебя, тебя как зовут? У людей есть дурацкая привычка – когда они думают, что их не понимают, они попросту начинают говорить погромче. Я не хотела отвечать. Мама молчала тоже. – Завтра, – повторила Анья и рубанула воздух рукой. Я думаю, старик все верно понял, но также он понял, что с горами ничего не сделаешь; я могу сколько угодно думать о том поезде, который вез бы меня в город, в совсем другую жизнь, о том, как М. шагнул бы ко мне, и положил бы руку на плечо, и все закончилось бы; но правда состоит в том, что в поезде, скорее всего, я бы заболела. Слишком много было в меня налито черноты; горы не отпускают просто так. И что бы мне стоило на этом месте и закончить рукопись? Или хотя бы проскочить, ну, знаете, всякие там «прошло десять с лишним лет» вполне сгодились бы; или сказать «дальше я ничего не помню», и пусть читатель разбирается как хочет. Я вообще очень сомневаюсь, что хоть кому-то это будет интересно, но М. говорит – надо продолжать, а я не хочу, чтобы он нудил тут день и ночь. Еще М. говорит – это типичное для подростков поведение, а я как раз морально где-то там застряла, в их возрасте, что-то такое он прочитал; он вообще много читал в надежде, видимо, понять, как со мной быть. В ту далекую пору, когда я только-только укладывала в голове эту историю, мы с ним договорились, что я не хожу на дневные встречи для таких же, как я, то есть для пострадавших, и на обеды тоже могу не ходить (все овощи с тушеным мясом ставят мне под дверь), но зато честно выбираюсь на прогулки и честно рефлексирую сама, то есть пишу. Ну вот. М. говорит – это типично подростковое, преувеличивать стыд, но я настолько