к ущелью, разобрать на доски, но, скорее всего, доски скроет мох, и колеса врастут в землю. Ничто, отданное горам, не возвращается. Откуда же они возьмут еще одну цветную шаль? Я задремала было, и тут меня схватили за плечо. Тут важно: от хозяина гор никто не возвращается, то есть они знали, что я никому не расскажу. Можно сказать, на то и был расчет. Уж если жертва никому ничего не сможет рассказать, а вам самим не так уж много лет? Что вам какая-то разница во времени, какая-то петля, когда добыча – вот она? И, о, они-то бежали босиком – обступили телегу, как на площади обступали чужаков, и ждали, пока я пойму. Наверное, сейчас я бы сумела отличить одну от другой, я даже смутно помню, что одна была повыше, а две – совсем смуглые и одинаковые; но тогда я и слов не различала, и вмиг перезабыла все свои, которые еще не вымыла дорога. Мелкие косы-тонкие запястья-хватают за одно плечо-другое плечо-бьют по затылку-вот толкнули-ругань-ругань. Они были как град, как мелкий острый снег, как козий горох, и слова так же сыпались с их губ. Это сейчас я думаю – не от хорошей жизни людям так жжет сердце тот, кто не похож, не от хорошей жизни все кидаются толпой; а тогда просто пережидала. Волосы у них были жесткие и почему-то в какой-то момент набились мне в рот; если хотят избить напоследок – почему так мало бьют?.. Я не сразу поняла, что они все взобрались на телегу – вот одна рука дернула за край шали, вот вторая… Тонкие пальцы будто шарили сразу повсюду – тонкие пальцы, грязные ногти, смуглая кожа. Они хотели шаль себе. Вряд ли такое делает мне честь, но тут я начала кусаться, я хорошо умела именно изворачиваться, а не отбиваться, но в том и беда, что шаль-то была крепкая, и она была в их руках, а я была в ней. И шерстяную ткань порвать сложнее, но если быть очень испуганным и не очень умным… Теперь на мне была не шаль, а так, обрывок; эти, кого в нормальном городе ласково называли бы «девчонки» и за легкий нрав прощали бы им тройки, эти, кто ходил бы парочками и стайками побольше даже в туалет, – эти сбежали. Уносили свой лоскут. Сердца у них, казалось мне тогда, – жесткие ветки, жесткие старые гнезда; где-то, может быть, и сохранились нежные голубовато-серые яйца, а где-то давным-давно лежали только скорлупки. Когда-нибудь я перестану прикидывать, как бы мы все смотрелись в городе, да и город городу рознь; когда-нибудь я перестану оборачиваться, но пока что я еду в той телеге, и не знаю, сколько мне лет, и дрожу – уже не от холода, и на зубах все еще соль и глина