предупреждали, что перед пыткой может зачесаться нос. Стоило мне подумать последнюю мысль, как М. произнес: – Уж нос почесать точно можно. И ты меня не помнишь, верно? Погоди, а что нельзя? И да, я его вспомнила, хотя сама не верила, – это он в тот день, в горах, перед тем как меня принесли в жертву, единственный заметил, как я падаю. И он опять смотрел так, будто все обо мне знал, и как будто стал выше и отрастил волосы, и те сделались почти светлыми, и веснушки тоже поблекли. Он успел вырасти, а я – обзавестись огнем. М. сказал дальше: – Извини, пожалуйста. Если сейчас ты этот огонь выпустишь без подготовки, тебя потом будет не собрать. Позволь пригасить немного. Позволь помочь тебе хотя бы в этот раз. И положил ладонь мне на грудь – я и сквозь платье чувствовала, какая она ледяная. Зачем… он что, меня жалеет? Хозяин гор не извинялся никогда. Жар в груди утихал, как будто затягивался морозной дымкой, а вот в глазах щипало все сильнее. Для чего он со мной так? Хочет, чтоб я совсем запуталась, кого я предаю? Я сжалась, я пиналась бы, я бы его укусила, но руки были такие тяжелые, а ноги где-то так далеко, и уж о голове говорить нечего. Я засыпала, все стихало, все вращалось, и сквозь сон еле почувствовала, как М. легонько дотронулся до моей лопатки – и сразу отдернул руку. – Больно? Хозяин гор такого никогда не спрашивал. Глаза намокли почему-то, вот слабачка, со мной же даже ничего еще не делают. – Понимаешь, – говорил М. не громко и не тихо, в самый раз, чтоб я услышала, – у тебя тут… из тебя тянут силы, очень-очень много. Я могу это расплести, но ты боишься. А еще у тебя внутри столько огня, что, если выпустить его весь разом, он тебя убьет. – Вы перепутали. – Я зевнула, мне уже было все равно, а про гору меня никто не спрашивал. Сон качал на волнах, но никак не укачивал до конца; меж веками все еще была светлая щелка. – Это меня… меня все убивает… пока я его не выпущу. И почему у вас здесь все такое зыбкое… – Нет, – сказал М., – я ничего не перепутал. Хочешь заснуть? Когда проснешься, все уже будет в порядке. – Нет! Я вскочила – и меня тут же повело куда-то набок, упала на ту же кушетку. Вот же дура! М. переспросил: – Нет? Да кто откажется продлить последний миг души? Я замотала головой. Как же тут долго убивают. Дураки какие-то. – Надо же в сердце. – А? – Одним ударом. – Да погоди немножко уж. Один удар ей. Он дотронулся до моего левого запястья (в голове всплыло слово «бережно», вот уж не ведаю, из каких именно глубин); погладил место, где была цепочка