город, все, что этот уничтожил бы, как только у него появилась власть: фонтаны и скамейки, воробьев и попугаев, светлые шторы на окнах и темные портьеры в бальной зале, всех надоедливых детей, всех докторов, того смешного полководца, который обещал выдать мне пенсию, всех служанок, всех садовников, всех скандальных торговок и ворчливых мужей, все домики и домишки, садики и лестницы; все, что мы с М. успели посмотреть, что я успела полюбить, я не хотела отдавать горе никогда в жизни, ни в белом городе, ни где-либо еще. Утренний дождь, рассохшиеся подоконники, хлебные лавки, где все под конец дня за полцены, цирюльни, свежекопченую рыбу (продавали прямо на набережной), уличных певцов, робкие саженцы в цветных ленточках, ажурные ограды и палисадники с тремя тюльпанами – я все это любила. Я никому не отдам это ни за что на свете. Девочка в нише шевельнулась во сне, да нет уже никакой девочки в нише, есть только я, и этот еще успел сказать: – А правда же, смешные шутки я подсказываю? Ты-то должна оценить, особенно про жертв! И ничего не стало. Тот мой огонь, который М. сохранил в сейфе, который должен был убить меня давным-давно, который хозяин гор когда-то сам разжег, – этот огонь наконец вспыхнул. Вместе с ним и я. Никогда больше здесь никто не будет мучиться. Сейчас я бы все сделала иначе – пусть этот бы лежал в горе, всеми забытый. Да, он так и не понял, что сделал не так, но разве это повод принимать его всерьез? Сейчас я посмотрела бы, какой он маленький на самом деле, какой потускневший, прошлась бы по горе в последний раз – и вышла вон, и дверь за мной закрылась бы. Я бы смогла сама решить, когда мне вспыхивать. Я ведь… с этим желанием кого-то уничтожить я на минуту, на две и сама стала как он; М. в таких случаях говорит: «Я этим не горжусь». Потом я долго выбиралась из развалин и еще дольше отсыпалась в нашем мире; потом поклялась никогда никому не говорить об этом, в том числе самой себе. Если бы я в тот раз не выплеснула ярость, если не повелась бы на подначки, не дала этому себя задеть – может, меня бы так и не трясло все это время; а тут как раз и М. пришел в себя настолько, чтобы задать мне наконец нормальную домашку. Он видел, да, насколько я потрепана, но ничего не стал говорить. До поры до времени. Тут должен быть еще постскриптум про деревню, какой она вдруг тоже оказалась маленькой, и как я предложила грустной ведьме все-таки выйти наконец на пенсию и поселиться в городе, не важно, на какой стороне, но та отказалась; тут может быть еще очень