Меня успокоили — все живы. Отлеживаются в соседних шатрах. Показать?
Я кивнул.
Мне помогли подняться, помогли впихнуть задницу в починенные штаны, накинули на голые плечи мягкую шкуру, подвели к дощатой двери и распахнули ее передо мной. В лицо ударил яркий свет. В спину мягко толкнула женская рука. Шагай, гоблин. И я шагнул.
Шагнул. И примерз к земле. Да. К земле. Не к стальному полу. Не к решетке. Не к токсичной луже дерьма и кислоты. Нет. К земле. К серому крупному песку, если точнее.
В лицо бил солнечный свет. В глазах плескалось свинцово-серое море. В ушах шумел прибой, и кричали грязные белые птицы, бродящие по песку и что-то клюющие. На мгновение мне почудилось, что я оказался в борделе нимфы Копулы и стою перед тем экраном с несуществующим миром.
Но нет…
Не экран.
Настоящий берег. Настоящее море. Настоящий ветер. Солнце…
Мимо прошел настоящий олень. Гребаный олень!
Ноги подкосились, и я мягко осел на песок. Успокаивающе забубнили женщины, в четыре руки оглаживая мою голову, щеки, массируя шею, удивленно что-то спрашивая — язык понятен, но я просто не слышу. Сознание не принимает ничего, кроме окружающего мира.
И лишь через несколько минут в голове возникла трезвая злая мысль — нет! Не верю, сука! Что-то тут не так! Эта мысль разом изгнала вялость, придала сил и, снова поднявшись, я оглядывался уже с предельной внимательностью, перестав изображать собой восторженного щенка собаки динго, впервые выпершего свою задницу из темной норы и узревшего мир.
И эта решимость тут же дала плоды. Мне хватило минуты, чтобы понять — нет, не свершилось. Мы по-прежнему заперты среди стальных стен. Вот только размеры стен потрясают.
Высокий берег — песок и галька. На нем несколько десятков шатров из выделанных шкур. Кое-где на песке сами собой горят почти невидимые в солнечном свете костерки. Вокруг костров и котлов суетятся женщины, лениво сидят поодаль полураздетые мужчины, с нескрываемым интересом наблюдая за мной.
Что за берег?
Это какая-то вытянутая коса, тянущаяся на несколько километров в стороны от… от стойбища? Лагеря? Поселения?
С трех сторон коса окружена серым морем. А сзади… сзади, примерно в километре от стойбища, виднелись деревья. Самые настоящие на вид хвойные деревья. Но все они какие-то изломанные, припавшие к земле, стелющиеся. Будто кто наковальню уронил на небольшой лесок.
Позднее я узнал, что та рощица называется Смертным Лесом, и туда уносят всех умерших. Туда же отправляются те, кто не хочет больше жить. Там, на небольшой полянке, растет Добрая Лиственница. Стоит сесть под нее и пробыть там чуть больше минуты — колючие ветви оживут, мягко сомкнутся вокруг пожелавшего умереть и утащат его в открывшуюся у корней темную дыру. Как только дыра закроется, дерево ласково запоет старую-старую погребальную песню — вроде бы. Ведь никто не понимает того языка, на котором поет Добрая Лиственница. Почему жутковатое дерево называют добрым? Потому что вонзающиеся в тело колючие ветви по неизвестной причине не причиняют боли.