— Есть все же жизнь, да?

— Наверное, — хмыкнул я, крутя в пальцах стакан воды с парой капель персикового сока — подруга старика, та самая, что в борделе в странной позе всю жизнь отстояла, подлила чуток из банки, заметив, что если мутно — то и сытно.

— Ну… вот теперь можно и о плюшевом засранце рассказать!

— Наконец-то!

— Ты вот хрен молодой и хрусткий, в наши края кладбищенские только прибыл и вряд ли наслышан о легендах и былях замшелых многое?

— Почти ничего.

— Про Однара слыхал?

Я кивнул:

— Сюда со сторожевым двадцать восьмым табором приехали. Они рассказали за вечерними беседами.

— Двадцать восьмой сторожевой. — старик причмокнул мокрыми от персикового коктейля губами и растянул их в улыбке. — Боевые засранцы! Таким член в рот не клади!

— Было бы тебе что класть. — зевнула старушка и глянула в сторону костерка, где царило великое оживление и откуда несли пару тарелок с похлебкой.

— Вот не лезь в беседу душевную, потаскуха ты старая! Мужики речь ведут!

— Тебе до мужика как членом до пупка — километры!

— Нет, а!

Я молчал. Сюда лучше не вмешиваться. А то седенькая бабушка и по моей мужской гордости пройдется крупной наждачной бумагой или даже напильником. Помолчу… попью сладкую водицу.

— Супа поем. — буркнула бабка и, глянув на меня, добавила: — А ты меньше слушай его побасенки про меня и бордель. Я там только последние годы нагибалась, выгибалась и прогибалась. А до этого бойцом была! Шесть ходок в Зомбилэнд! Но последний раз попали мы круто. Из десятерых семь полегли. Меня сучьи зомби ног лишили и правой руки. Спасла аптечка и друзья не подвели — наложили жгуты, дотащили. Денег подкопленных хватило, чтобы ноги новые пришить и руку… но туда вернуться уже не сумела. А уходить не захотела… Уголек — славное место для жизни. Ради такого можно и в борделе крабом полежать. Все лучше, чем в родной деревне сено ворошить. Понял?

— Ага.

— И как потаскуха со стажем, тебе так скажу — после ходок в Зомбилэнд герои прямиком идут в бордель. Знаешь, зачем?

— Ну…

— Нет! Не за этим. Они идут поплакать в подушку, потрястись судорожно в теплых бабьих объятьях. Вот зачем! И этот, — бабка ткнула пальцем в смущенно кашлянувшего старика, — регулярно захаживал. И даже штанов не снимал — лежал себе бананом тухлым и всхлипывал.

— Так уж и всхлипывал…

— Так уж! Но что плохого? Вот ты бы, Оди, поглядев, как твоих друзей твари страшные живьем на части рвут и жрут тут же… ты бы потом трахаться и веселиться захотел?

— Ага. — без промедления кивнул я.

— Кажется тебе так…

— Не. — помотал я головой. — Не кажется.