На этот раз мне ответил полный мучений стон и относительно внятные слова.

— Прощай, Энди, — хрипел гребец из недр ялика. — Умираем. Так нам и нужно, тупым выродкам, нахнас.

— Э, ты не спеши. К примеру, я ведь слепой, а все еще ноги таскаю.

— Так тебе-то что, сравнил, — голос волонтера сбился на причитания и ругань. — Вон, тут последние помирают. И я следом…

— Что за спешка? Помирают, так земля их примет, рядом с лейтенантом будут лежать. Такая честь, аж завидно. А ты поживи еще. Лягушек наловим, сеть сплетем…

— Не понимаешь ты, — застонал Сан. — Я с ними связан. Плотнее пуповины связь, нах, такой паропровод, что ничем не оторваться. Общность мы, громадство, мляее. Племя мы древнее, прородительное. Одному не выжить…

— Отчего же одному? В лагере ваших полным-полно, на три племени хватит. Завтра-послезавтра катер будет готов, поплывем, через неделю соплеменников встретишь. Танцы, молитвы, разговоры…

— Что, правда⁈ Да нет, врешь. Винт нам не освободить.

— Поплывем, — я вполсилы пустил шар-биток на весьма рисковый и сомнительный отыгрыш. — Мне видение и сон был. У слепых такое бывает. Мы чуткие. Известное дело. Вот, древний Гомер, к примеру…

— Ты плыть собрался или поэму сочинять? — стонуще засмеялся не в меру образованный гребец. — Тоже, античный сказительхнаб.

— Пусть не сказитель, а вот завтра посмотрим, — настаивал я. — Я не глазами вижу. Вот как с веслами и яликом получилось, все подробно угадал. А до этого раньше всех знал, что лейтенант окочурится. Во мне дар пробуждается! Чай пить будешь? Кипяток еще горячий. Или назад нести?

Парусина зашуршала, у меня взяли чайник. Судя по всему, руки у Сана сильно дрожали. Я слышал, как он проливает тепловатую воду, промахиваясь мимо своей щербатой плошки.

— Дар, говоришь? — слабо пробормотал гребец. — Да какой, нахдар? Хотя тут Болота, мляихна. Все может быть. Попробую дожить, хотя спина… — он перешел на сплошные «х», «бэ» и «ё»…

Чайник я вернул в целости, что было проконтролировано сэром-адмиралом. Здоровые вояки проверили оружие и задраились в трюме, а больные-слепые-никому не нужные, — в смысле, я, — легли у костра. Жаловаться причин не имелось: одеяла подсохли, ночь выдалась теплой, а москиты-воробьи еще нас не навещали. Я не боялся — крепла уверенность, что раз я слеп и уже не очень жив. Болота меня не тронут. Ведь так или иначе, я уже стал частью их. Не знаю откуда взялся столь странновато-философский взгляд на игровой стол жизни, но тем не менее…

Проснулся я оттого что меня душили. Черт, философские теории — чрезвычайно вредные и пустые выдумки. «Болота меня не тронут» — а чьи это лапы на моей не такой уж толстой шее?