— Вот и я о том же. У нас будет в достатке верных трону и талантливых людей, чтобы составить монархическую партию.

— Всё равно, Никки. Ты открыл ящик Пандоры. Религиозная свобода старообрядцам, черта оседлости, отмена ограничений на образование. Уверен, что преданные России и тебе поданные не будут со временем оттеснены от общественной и государственной жизни? Ведь трон твой зашатается, вспомни судьбу деда!

— Дядя, русские создали это государство, как же их можно оттеснить? Кое в чём ты, конечно, прав, будут и волнения, и всяческие эксцессы, но мы стравим пар и восстановим порядок, а затем пойдём вперёд без средневековых колодок на ногах! Есть ли разница в вероисповедании части твоих офицеров, когда они верны долгу и службе?

— Если так ставить вопрос, то никакой…

— Ладно, оставим пока споры. У нас трагедия…

День летел быстро, но напряжённо, хотя время от времени находилось время и для иронии… Во время встречи с правительством и последующего бурного обсуждения дальнейших шагов я со скрытой усмешкой наблюдал за Витте. Сергей Юльевич, услышав о том, что в не таком уж и далёком будущем планируется допустить политические партии до участия в госсовете, явственно задумался о новых перспективах…

«Как же ты жаждешь верховной власти… Аж слюна капает!» — подумал я, намереваясь и далее, пытаться применить этого человека в качестве тарана.

С привыкшем к позиции учителя-ментора Победоносцевым вышел скандал, и я отправил радикала-фанатика в длительный отпуск-ссылку в имение. Со строгим императорским наказом заниматься тем, что лучше всего получается — учить детей!

А в Питере бушевала Мария Фёдоровна, её телеграммы источали смесь паники, неодобрения, притворной скорби по погибшим и категорических требований вернуть всё назад. После третьего такого послания — я просто перестал их читать и ответил лаконичной телеграммой:

Мама, исполняй свой долг, следуя моим распоряжениям. Всё будет хорошо!

К вечеру, чувствуя себя разбитым и усталым, я пригласил на чаепитие графа Игнатьева. Алексей Павлович был отцом того самого Игнатьева, который после революции остался верен своей стране, стал генералом РККА и оставил воспоминания «Пятьдесят лет в строю». Старый заслуженный аристократ, который с недавних пор стал в том числе и членом Государственного совета, оказался неприятным собеседником.

Выслушав его отрицательное мнение об опубликованном манифесте, я примирительно выставил ладони:

— Хватит, Алексей Павлович, прошу вас… Я понял вашу точку зрения, хоть и не могу принять её. Выслушайте же теперь моё предложение…