Коржик, словно услышав мои слова, среагировал. Я увидел, как кольца на его панцире стали вращаться, а сам он расти.

— Быстрее! К стене! — указал я на дальнюю стену, — оттащи ее!

— Она тяжелая!

Не говоря ни слова, мы подскочили к налетчице и потащили ее к противоположной стене. Потом раздался страшный хрип, и черный туман буквально заклубился во входе в коридор. Происходила загадочная детонация, которой я еще никогда не видел.

Стена, что отделяла коридор от спальни принялась разрушаться, начала гнить. Почернели потолок и пол. Дверной косяк стал разваливаться на куски. Вся эта тьма приближалась.

Потом заскрежетал камень. Панцирь Коржика разросся до таких размеров, что проломил перегородку в кухню-гостиную. Перед нами почернел вход раковины.

Вольфстраттен с изумлением смотрела на все происходящее. Однако налетчица была изумлена еще сильнее. Она прямо-таки раскрыла рот.

— Внутрь! Давайте! — крикнул я, и мы с Вольфстраттен потащили налетчицу в раковину.

В следующее мгновение я услышал, как хрипение усилилось. За спиной будто бы задул чудовищный черный ветер. Позади, там, где только что была противоположная стена комнаты, у которой мы притаились, пока рос панцирь, разверзлась черная бездна. Ни стены, ни кресла, ни аккуратного журнального столика, ничего этого не стало. Только тьма.

Тьма, было, попыталась пройти и внутрь осколка, однако, ей не удалось этого сделать. Пелена междумирья перекрыла ей путь. Мы немедленно оказались в Саду.

— Поздравляю вас, дамы, — выпрямился я и посмотрел на пытающихся отдышаться женщин, — вы первые из людей, кто видят мой сад.

— Что? — удивилась Вольфстраттен.

— Некоторые, а ты, Вольфстраттен, к тому же первая женщина, что попала сюда еще и почти обнаженной.

Вольфстраннет посмотрела на себя, и тотчас же принялась застегивать пуговки своей белой блузки, при этом покраснела, как подросток. Блузку, кажется, она успела надеть, пока я возился с налетчицей.

— Так, — я приблизился к мужеподобной и схватил ее за грудки, обратил к себе ее грубое лицо, — что ж. Придется тебе ответить на пару вопросов, — сказал я холодно, — что, зря, что ли я тебя спасал? Мог бы бросить там, на съедение этой черной бомбе.

Мужеподобная нахмурилась и сжала полные губы. Признаться, я думал, что она будет упираться и мне даже придется прибегнуть к спецсредствам, чтобы заставить ее говорить. К моему удивлению, она начала сама:

— Предать предателя это ведь не предательство? — Сказала она неуверенно.

— Это вопрос? — Нахмурился я в ответ.

— Нет, — она вздохнула, — Патрицин бросил меня умирать. Юлия должны были использовать только тогда, когда я выберусь из квартиры. И только при условии, если у меня не получится тебя прикончить.