Мир замер: брызги слюны на его губах, дрожь в напряжённых мускулах, мельчайшие трещинки на кожаной рукояти его меча. Я прошёл мимо него, как призрак. Мой собственный кинжал, простой и без изысков, описал короткую эффективную дугу. Не красивый удар, а рабочий: по внутренней стороне бедра, где пульсирует крупная артерия.

Затем, уже отходя, второй — горизонтальный, под рёбра, в сторону печени. В нормальном времени это выглядело бы как одно движение: я качнулся в сторону, и Коля, пролетая мимо, вдруг споткнулся и грузно рухнул на каменный пол, оставляя за собой широкий алый мазок.

Он упал, но не умер. Перевернулся на спину, пытаясь прижать ладонью рану на бедре, но кровь хлестала сквозь пальцы, тёмная и густая. Его взгляд, полный непонимания и дикой ярости, уткнулся в меня. Он видел, как я стоял на месте. Видел, что я даже не вспотел.

Его губы дрогнули. Он что-то пытался сказать, но из горла вырывался лишь хрип. Потом он с силой выдохнул, и в его глазах промелькнуло не озарение, а, скорее, горькое, последнее презрение. К самому себе. Ко мне. Ко всему миру.

— Так… ты тоже… системный? — прошипел он, и каждая буква давалась ему мукой. В его усмешке не было ни страха, ни смирения. Только холодная констатация факта, последняя оценка угрозы, внесённая в протокол. — Весь из себя… простой парень… ага…

Я не стал отвечать. Зачем? Он и так всё понял. Его рука, всё ещё сжимавшая стилет, дёрнулась — не для удара, а будто по инерции. А потом случилось то, чего я никак не ожидал.

Его тело затряслось в судорогах. Кровотечение из раны на бедре прекратилось буквально на глазах, будто её захлестнула волна мгновенного, уродливого рубцевания. Хрящ, мясо, кожа — всё сплелось в единый багровый шрам за секунды.

Он вдохнул с каким-то гортанным булькающим звуком и оттолкнулся от пола, вскакивая на ноги.

— Ага… — хрипло выдохнул он, уже поднимаясь. Его движения были резкими, рваными, неестественно быстрыми. — Не один я… с сюрпризами.

Больше слов не было. Он ринулся вперёд, но теперь это был не расчётливый зигзаг, а прямая бешеная атака обезумевшего зверя.

Стилет и меч слились в один сокрушительный вихрь. Он не парировал, не уходил от ответов — он давил, как будто время его было ограничено. Как будто его восстановление было лишь временной особенностью.

Каждый удар был сильнее предыдущего, каждый выпад — самоубийственно смел. Я отступал, работая кинжалом, как короткой палкой, отводя клинки по касательной, чувствуя, как немеет рука от чудовищных передаваемых усилий. Камень под его ногами крошился. Он ломал тактику, ломал дистанцию, пытался сломать меня одним натиском.