Полковник положил передо мной толстую картонную папку. Внутри лежали десятки фотографий, на которых были запечатлены страницы, густо исписанные мелким, летящим, трудночитаемым почерком Валерия Фомина.

Я медленно перелистывал снимки. Череп, моя вторая сущность, мгновенно сканировал текст, выхватывая абзацы, вычленяя суть из словесной руды. Текст изобиловал специфической терминологией: «технократическая детерминация», «энергетический субстрат авторитарной власти», «социальное подавление через кибернетические системы», «цифровой левиафан».

— Твои предварительные выводы? — Игнатьев внимательно, не мигая, смотрел на меня.

— Это чистая гуманитарная рефлексия, товарищ полковник, — ответил я, аккуратно складывая фотографии обратно в папку.

Мой голос звучал как голос равнодушного эксперта.

— Личная социально-философская аналитика Фомина по уральскому кластеру. Попытка осмыслить технологический прорыв через призму его извечных диссидентских страхов. Здесь нет ни одной цифры.

Я сделал паузу, закрепляя мысль.

— С юридической точки зрения — это чистая беллетристика. Эмоции интеллигента. Состава преступления по шестьдесят четвертой статье — Измена Родине — здесь нет. Он просто поделился с иностранным знакомым своими пространными мыслями о будущем человечества под пятой ЭВМ.

— Убедись в этом окончательно, — отрезал Игнатьев. — Мне нужно от тебя подробное, постраничное экспертное заключение. Мы должны быть абсолютно уверены, что Болтон не получил в этой философской каше скрытых шифров, микроточек или иносказательных намеков, которые мы просмотрели при беглом анализе.

В этот момент Зуев тяжело скрипнул стулом в своем углу.

— Значит, мы продолжаем пассивное наблюдение? — басом поинтересовался он.

— Продолжаем, — кивнул Игнатьев.

Он потушил окурок в массивной хрустальной пепельнице, обогнул стол и подошел к стене, на которой висела подробная административная карта Москвы с цветными флажками и линиями маркеров.

— Но меня беспокоит другое. Виктор, Михаил Иванович, посмотрите на оперативную матрицу перемещений Болтона за последние три недели.

Игнатьев обвел рукой скопление флажков.

— Ричард Болтон — кадровый разведчик высокого класса. До недавнего времени его график представлял собой классическую картину активного дипломата. Встречи в посольстве на Чайковского, дипломатические приемы, премьеры в Большом театре, контакты с представителями прессы, прогулки в парках, случайные разговоры на выставках. Широкая сеть потенциальных контактов.

Он резко опустил руку.

— Но с того момента, как он установил контакт с Фоминым, картина радикально изменилась. Резкое, необъяснимое сужение радиуса. Болтон отсек все побочные связи. Он заморозил контакты с информаторами. Он сосредоточился исключительно на Фомине. Как будто кроме этого сбрендившего философа его в Советском Союзе больше ничего не интересует.