Я мысленно выдохнул. Давление упало. Игнатьев строил теорию на основе косвенных признаков, и его аналитический ум привел его к правильным выводам, но доказательной базы у него пока не было.

— Решение принято, — Игнатьев оперся руками о стол, подводя итог совещания.

Его голос снова стал сухим и начальственным.

— Ланцев, до завтрашнего утра жду от тебя исчерпывающее экспертное заключение по тетради Фомина. Переводим контроль над обоими объектами в усиленный режим.

— Принято к исполнению, — глухо отозвался я, поднимаясь со стула.

— Совещание окончено, — бросил Игнатьев, опускаясь в свое кресло и придвигая к себе очередную папку.

Январь 1985 года выдался суровым. Старая служебная «Волга» Зуева, надсадно урча двигателем, пробивала колею в глубоком, нетронутом снегу дачного поселка. Белое безмолвие Подмосковья в декабре выглядело монументально и враждебно: тяжелые лапы елей прогибались под пухлыми шапками снега, а редкие заборы-штакетники едва угадывались под сугробами. Воздух был колючим, застывшим, наполненным тонким запахом печного дыма и жесткого мороза.

Участок полковника Зуева в это время года казался необитаемым. Щитовой домик, выкрашенный в блекло-зеленый цвет, стоял по пояс в снегу. На окнах веранды затейливым узором застыла изморозь. Вне кабинетов Лубянки Зуев трансформировался: строгий костюм сменился на тяжелый армейский тулуп, на ногах — подшитые валенки с галошами, на голове — старая шапка-ушанка. Его грузная фигура здесь, на заснеженной земле, выглядела органично.

Физический труд на морозе действовал как эффективный инструмент подавления оперативного стресса. Мы работали уже больше часа. Задача была простой: пробить траншеи в снегу от калитки к дому и сараю, а затем наколоть дров для печи-буржуйки.

Я орудовал тяжелым колуном у поленницы. Мышцы спины, скованные из-за травмы спины, сначала отзывались острой болью при каждом замахе, но постепенно разогрелись. Движения стали ритмичными, машинными. Взмах, короткий вдох, чтобы не застудить легкие, удар. Березовый чурбак с сухим, резким треском разлетался надвое.

Зуев тем временем работал широкой фанерной лопатой, откидывая плотный снег с дорожки. Физический труд прочищал голову.

— Достаточно, Витя, — скомандовал Зуев, втыкая лопату в сугроб.

Облачко пара вырвалось изо рта.

— Колун в сарай.

Мы зашли на холодную веранду. Зуев снял рукавицы, достал из старого портфеля потертый металлический термос и два граненых стакана. На газету легли нарезанный «Дарницкий» хлеб, кусок промерзшего сала и спичечный коробок с солью. Полковник налил чай. Почти чёрная жидкость была обжигающе горячей.