— Я не спорю. Но нам все равно скоро в батальон, что тут жаловаться. Вон — люди дело делают.

Мимо прокатил «студебеккер» с бойцами, иэ кузова проорали что-то веселое.

— Одни туда, другие обратно, — философски заметил Митрич. — Вон пехота мелкокалиберная в тыл бредет, едва ноги тащит.

По обочине действительно брел кто-то мелкий, неуклюжий, едва ноги переставляющий.

— Пацан, что ли? — удивился Олег.

Митрич молчал, почему-то малость напряженно.

Человечек приблизился. Вот странный… в замасленном армейском бушлате с накинутым капюшоном, из-под брезентовых пол выглядывает нелепый серый халат, голова под капюшоном чем-то замотана. Пошатывает человечка, хотя налегке идет, малый узелок в руках, да и всё.

— Гражданский? Из угнанных, что ли? — предположил Олег.

Наши советские граждане и гражданки, угнанные немцами в неволю на хозработы и нынче освобожденные, двигались на восток постоянно. Иногда организованно, целыми командами и с транспортом, иногда группками и поодиночке — очень разные люди, молодые и в возрасте, изнеможенные и не очень, это уж кому где повезло на немца работать, да как прижало в момент, когда фронт подошел. Ничего, в себя придут, страшное уже позади. Хотя этот малый может и не дойти — вон как ноги подгибаются.

— Э, Митрич, а это ведь и не пацан? — без особой уверенности предположил Олег.

— Вот же твою бронетанковую, да какая тебе разница, вот в таком-то раскладе? — сердито сказал дед и огляделся. — Дорога же…

Человечек приблизился. Худой, обессиленный, на вид так и вообще лет тринадцать. Смотрит исключительно под ноги, свалиться боится. Бушлат человечку вроде пальто негнущегося и безразмерного. А насчет э-э… личной принадлежности даже вблизи никакой определенности.

— Так, а ну стой, передохни, — приказал Митрич, прихватывая странника за плечо.

Человечек остановился, удержал себя на ногах, но голову так и не поднял.

Это состояние Олег знал — доводилось испытывать при длинных марш-бросках в училище, и позже на фронте, когда двое-трое суток подряд сплошное маневрирование, да временами с боем. На ногах еще держишься, что-то делаешь, а башка нихрена не соображает, словно ее сняли и временно на боеукладку сунули.

— Вон бочка, посадим-ка, — указал дед.

Через кювет пришлось переносить, да это ничего: весу в ходоке было не больше, чем в трехдюймовом снаряде, попросту взяли под брезентовые локти да переставили через канаву. Человечек молчал, вроде как и неживой. Митрич сбросил с себя шинель, постелил на мятую металлическую бочку:

— Посидите, передохните, я быстро.

Олег подивился суетливости деда — понятно, что не каменный сердцем, но и особой чувствительностью Митрич точно не страдал. А сейчас вон как заковылял, живо с костылем на тропку выскочил, к медсанвзводному фольварку ужучил.