Ждали, тихо обсуждая произошедшее. Митрич считал, что просто повезло: немцы шли с двух сторон, их группы друг на друга надеялись, следили за направлениями, где своих не было. Окоп с танкодесантниками оказался в самом центре и из внимания врага выпал.

— Все ж везучий вы, товарищ лейтенант, верно про вас и ваш экипаж говорят, — пробормотал Хрустов, слюнявя сухарь.

Боль раненого изнуряла, «успокоительный» сухарь, нашедшийся в вещмешке деда, не особо работал. Имелась в «сидоре» и небольшая банка с чем-то трофейным овощно-эрзацным, ее съели без всякого удовольствия. Обстановка беспокоила.

Гасли последние косые, холодные лучи прусского солнца.

— Стемнеет, отходить будем, а, лейтенант? — Митрич смотрел искоса. — В темноте не должны заметить.

— Посмотрим. По сложившейся обстановке. Вообще мы хоть и самый краешек, но холм держим. Практически окопались и закрепились. Обидно уходить, — Олег опять глянул на не такой уж далекий подбитый танк с бортовым «37». Люки распахнуты, но не горел. Кажется, в левый борт ему вмазали, в ходовую. Вполне возможно, цела рация.

— Он как на ладони стоит. Первым же снарядом бахнут, — сказал догадливый Митрич.

— Не собираюсь его заводить. А вот по рации со своими связаться было бы неплохо. Наши атаковать все равно будут, когда подтянут резервы. А «эн-пэ» из машины недурное — оттуда главный немецкий холм виден уж точно.

— Ну-ну… — неопределенно проворчал Митрич.

Вот и пойми деда. Не робкого же десятка, считай, четырёх фрицев лично завалил, глазом не моргнув. А нужное дело сделать, связаться с командованием, важные наблюдения и сведения передать — тут «ну-ну». Есть в человеке застарелая несознательность.

* * *

1925 год и далее. Просторы РСФСР.

— Митрий, ты человек наш, пролетарский, и рабочий до мозгов и костей. Откуда эта несознательность?

— Да сознательный я. Очень! — заверил Митрий, развешивая портянки у печи для просушки. — Но в комсомол должны вступать люди не только сознательные, но и передовые, образованные. Мне бы еще один класс окончить, вот тогда….

— Отговариваешься, брехун этакий.

Против комсомола Дмитрий Иванов ничего не имел. Хорошая организация, веселая. Но вот лишний раз заполнять анкеты и рассказывать автобиографию не хотелось. Имелись в жизни товарища Иванова смутные периоды. Не в смысле происхождения и классовой платформы, естественно, но если малые нестыковки выплывут.… А так — сирота, родни не помнящий, бывший беспризорник, человек трудовой, о политике бесед не ведущий — может, и проскочит без дополнительного внимания.

Вообще жили хорошо. Казарма светлая, кормежка приличная, ну, пусть и не всегда. Работы — до фигищи и больше, об отстраненном и былом размышлять некогда. Пила-топор, брус, доски, режь-колоти, прикидывай, как ловчее и быстрее опалубку и прочее на стройплощадке возвести. Руки в мозолях, мышцы вечером ноют, сон глубокий, аппетит зверский. В выходной в клубе кино и танцы. Что еще человеку нужно? О минувшем и Фире почти не вспоминалось… уже счастье.