Пенни спряталась мне куда-то под мышку и только вздрагивала при каждом ударе грома. А я методично глотал виски из горлышка и про себя матерился. Нет, Южная Африка славится своими бурями, особенно в зимний период, но это… Это просто песец какой-то. За что? Мы всего-то собрались немного прогуляться по воздуху — и на́ тебе, все тридцать три несчастья… Нетушки, следующий раз только ноженьками. Можно на лодочке. Или на лошадках. Да хоть на ишаках, но не на гребаном воздушном шаре. Господи, если я тебя прогневил, отложи свои кары небесные немного на потом. Мне еще надо войну выиграть. А потом превратить Республики из унылого и замшелого ортодоксального болота в приличные развитые страны. Вернее, одну большую страну. И детишек нарожать. По крайней мере, девочку и мальчика. Нет, двух девочек и одного мальчика. Вот выполню программу-минимум, а потом твори со мной что захочешь. Ну что? Договорились?

С последним моим словом грохнул жуткий раскат грома. Я так и не понял знамения и в очередной раз дернул вискаря.

Палатка держалась во многом благодаря тому, что ее защищал козырек на скале, подле которой мы расположились. А вот шар… С шаром я успел попрощаться и уже обдумывал путешествие пешим порядком.

Буря бушевала всю ночь, но под утро град сменился теплым ливнем, ветер стал постепенно слабеть, а с рассветом все окончательно стихло и выглянуло солнышко. Пенни как раз задремала, я не стал ее будить и осторожно выбрался наружу.

И с чувством выругался, едва переступив порог:

— Твою же бога душу качель, мать его ети!!!

Вопреки моим опасениям, шар уцелел. Но…

Как там было сказано в «Бременских музыкантах» про петуха — изрядно ощипанный, но не побежденный? Вот-вот — это как раз про наше средство передвижения. Гордый воздушный лайнер превратился во что-то наподобие измочаленной тряпки. Оснастку порядочно порвало, а верхнюю оболочку как будто вскрыли консервным ножом. Да, основной резервуар водорода на поверхностный взгляд уцелел, но половина окружающих его герметичных ячеек просто исчезла.

— Твою мать!.. — других слов у меня не нашлось. — Ну хоть не сгорел от молнии…

Оскальзываясь на мокрых камнях, я побежал к шару. Содрал брезент с корзины, облегченно вздохнул… и чуть не сел задницей на землю, услышав рядом чей-то прерывистый, полный страдания стон.

С перепугу выдрал из кобуры пистолет; немного помедлив, дождался очередного стона и пошел на голос.

Рядом с шаром, прислонившись спиной к валуну, сидел белый человек. Мертвенно-бледный, весь в ссадинах и синяках, он явно был без сознания. Уже тронутое печатью старости, густо заросшее седой бородой лицо, длинные запущенные волосы, давно не выбриваемая, но все еще заметная тонзура и живописные лохмотья, при ближайшем рассмотрении оказавшиеся сутаной. Все говорило о том, что этот неизвестный мог быть священником.