Великий Князь выслушал эту тираду с каменным лицом. Лишь легкая судорога подергивала его щеку.

— А как же братья-сербы? — тихо спросил он, глядя куда-то мимо меня. — Их, выходит, мы должны бросить на произвол судьбы? Оставить один на один с Австрией?

— А чего они ждали? — с безжалостной прямотой подростка ответил я. — Знали, на что идут, затевая все эти тайные общества и покушения. Своего государя убили, жену его убили самым варварским образом, нет, показалось мало, давай следующих, убили эрцгерцога и опять же его жену. Они не знают чести. Впрочем, — добавил я, внезапно спохватившись и осознав, что зашёл, пожалуй, далеко, — это будет решать Papa. Государь Император. Я же лишь свое частное мнение высказал. Как и договаривались: взрослый человек — взрослому человеку.

Наступила тяжёлая тишина. Условная. Поезд едет, колёса стучат.

Николай Николаевич сидел неподвижно, уставившись в одну точку. Его лицо стало вдруг усталым и очень старым. В его холодных глазах я прочел что-то такое, что заставило сердце сжаться. Это было не гнев, не раздражение — нечто гораздо более страшное: разочарование и отчуждение.

— Что же, — наконец проговорил он ледяным, официальным тоном, каким говорят на протокольных приемах с иностранными дипломатами. — Было очень… познавательно узнать твое мнение, Алексей. Благодарю за беседу. Не смею больше отнимать твое время. Отдохни. Хотя, — он взглянул в запотевшее окно, за которым мелькали огни приближающейся станции, — уже скоро и конец пути.

Он тяжело поднялся из кресла, поправил китель и, не глядя на меня, направился к выходу из купе. Его высокая, прямая фигура вдруг показалась мне сгорбленной.

— Дедушка! — окликнул я его, внезапно вспомнив. — Вы портсигар забыли.

Он остановился, обернулся. На его лице не было ни прежней отеческой снисходительности, ни любопытства, ни даже простой вежливости. Это было лицо незнакомца.

— Ах, да… Благодарю, — механически произнес он, беря из моих рук забытый на столе ювелирный шедевр.

— И еще… — добавил я финальную реплику. — Знаете, я тут читал мемуары… архивные мемуары, неизданные. Похоже, что императора Павла Петровича тоже они убили. Англичане. Конечно, чужими руками, как это у них обычно водится, но это их работа. Их замысел, их золото.

Николай Николаевич на мгновение замер в дверях. И тогда на его усталом, строгом лице появилась улыбка. Странная, быстрая, как вспышка, улыбка — словно он вспомнил что-то давнее, сокровенное и отчасти забавное. Улыбка человека, знающего нечто, недоступное другим.

— Ты считаешь? — только и произнес он мягко, почти ласково.