Улыбнулся — и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.
Я остался один в опустевшем и ставшим вдруг огромным купе. Гул колёс под полом звучал громче и громче. Я не мог отделаться от странной мысли, которая пришла мне в голову в тот самый миг, когда дверь закрылась: мне показалось, что Великий Князь Николай Николаевич, герой войны, дядя Государя, только что подписал смертный приговор.
Мой смертный приговор.
Глава 6
21 сентября 1917 года, четверг
Гадание на жениха
— Добро пожаловать! У нас хоть и не Версаль, зато от чистого сердца, — сказал я, встречая на пороге Ольгу и Трину.
Фраза вышла почти гоголевский, и я тут же мысленно улыбнулся ее двусмысленности. Версаль… Да, конечно, не Версаль. Но разве призрак Версаля, этого символа ушедшего величия, не витал незримо над всем нашим бытом, превратившимся в странную смесь патриархальности и новейших устремлений? Мы, обитатели Александровского дворца, давно уже жили в каком-то своем, внутреннем мире, и эти слова были лишь констатацией факта, произнесенной, впрочем, с искренней теплотой.
Они пожаловали, вошли в Терем, неспешно проследовали по знакомым коридорам и наконец очутились в малой гостиной. После гибели Mama жизнь двора изменилась неузнаваемо. Штат фрейлин был решительно сокращен. Зачем, в самом деле, содержать целый рой прелестных (и не очень) барышень, если нет более Императрицы, которую им надлежало служить? Оставили каждой из сестриц по две фрейлины для компании и, разумеется, гофмейстерину, наиглавнейшую среди них, дабы поддерживать порядок. Восемь фрейлин по сложности управления приравниваются к батальону, недавно сказал граф Фредерикс. А прежний полный штат — к полку.
Гофмейстериной стала Трина, то бишь Екатерина Адольфовна Шнейдер. Нельзя же было остаться без занятия одинокой женщине, вся жизнь которой оказалась неразрывно связана с нашей семьей? Ей шел шестьдесят второй год — возраст, когда о поиске новой службы уже не помышляют. А без службы, без привычной череды приказаний и докладов, утренних выходов и вечерних представлений, она, я был уверен, быстро зачахла бы, как засыхает растение, выдернутое из родной почвы. Вот и выгуливали Трину сестрицы по очереди, словно дорогую фамильную реликвию, спрашивая то мнения почтенной гофмейстерины, то совета, а то и делясь сокровенными девичьими тайнами. И, надо отдать ей должное, ожила, совершенно ожила Екатерина Адольфовна, а то совсем было заскучала, погрузившись в пучину молчаливого горя.
В малой гостиной у меня по-домашнему хорошо, уютно. Она, малая гостиная, не так уж и мала, но и потеряться в ней было сложно, камерность обстановки располагала к доверительным беседам, а не к официальным приёмам. Усадил гостей в простенькие, но надежные стулья работы Гамбса — этот строгий, лишенный вычурности стиль всегда был мне по душе, за что отдельное спасибо Ильфу и Петрову, прославившим его на века, — и велел подать чай. Время было самое что ни на есть чаёвное, предвечернее, когда свет за окнами мягок, а мысли текут неспешно и обстоятельно.