— Что ж, Сергей Васильевич, — промолвил я, — похоже, в Багдаде всё спокойно?

— Опасность слева в данный момент несущественна, — ответил надворный советник, но тоном таким, что я спросил, обязан был спросить, ибо в интонации его прозвучала та особая нота — нота умолчания, которая всегда значительнее произнесённых слов.

— А справа?

Зубатов помедлил. Его пальцы, лежавшие на коленях, слегка шевелились. Он был человеком системы, и каждое неофициальное слово давалось ему с трудом, словно нарушение неких высших, хотя и не прописанных в уставах, принципов.

— Я, скорее, опасаюсь… — начал он и снова замолк, подбирая выражения. — У меня нет фактов, Ваше Императорское Высочество, да и откуда мне взять факты, у меня только домыслы, смутные подозрения, рождённые из многолетних наблюдений и раздумий.

— Так поделитесь домыслами, — мягко сказал я. — Иногда тень, отбрасываемая предметом, бывает отчетливее самого предмета.

Зубатов оглянулся, словно искал кого-то в полумраке кабинета. Или кого-то опасался. Жест этот, столь естественный для конспиративной квартиры, здесь, в Кедровом Тереме, выглядел диссонансом, мелодраматическим преувеличением.

— У стен есть щели, в щелях есть мыши, у мышей есть уши, — тихо, но явственно, с оттенком какой-то почти суеверной тревоги, пробормотал он.

— В этих стенах мыши не водятся, — успокоил я консультанта, чувствуя легкую досаду от этой театральности. — На мышей у меня есть коты, отменные мышеловы, исправно несущие свою службу.

— Хочу верить, Ваше Императорское Высочество, хочу верить, — произнес он, но в голосе его звучала непреклонная убежденность в обратном. Казалось, он видел эти незримые уши повсюду — в мебели, в складках шелковых портьер, в самом воздухе, напоенном запахами тайги.

И он замолчал. Молчал и я. Торопиться не нужно. Ньютон не тряс яблоню, а ждал, пока яблоко созреет и упадёт само. История, как и природа, не терпит суеты; её механизмы, подчас жестокие и неумолимые, приводятся в движение не спешкой, а стечением обстоятельств, терпеливым накоплением роковых случайностей.

— Трон, любой трон, — начал он наконец, и голос его вновь обрел привычную, наставительную плавность лектора, читающего проповедь о незыблемости основ, — шатается не от событий внешних, а от событий внутренних. Это, если угодно, политическая банальность, аксиома. Но всегда стоит помнить, что события внешние могут проявиться в события внутренних, и наоборот, события внутренние могут проявиться событиями внешними. Вся история человечества есть не что иное, как сложная, подчас причудливая цепь таких взаимопревращений.