***
– Ну разве это не бегство? Дальше-то что?
– Вернуться домой – это пауза. Ты же не думаешь, что принимать важные для жизни решения следует на пике эмоций, когда всякие Артурчики названивают, дергают со всех сторон? Вряд ли можно мудро распорядиться своим земным временем, не погрузившись во внутреннюю тишину, так что…
– Ну не знаю. Какая-то волшебная таблетка эта твоя тишина. Чем она помогла этому парню, Люку? Только отравила жизнь, уничтожила его мечты.
– Подожди-подожди, разве Люк не сам это сделал? Разве это не его решение – убивать каждый день жалостью к себе, искать виноватых, проклинать обстоятельства и даже не попробовать что-то изменить?
– Не все люди умеют справляться с болью…
– Не все люди умеют принимать боль – вот так вернее. Не все умеют видеть в ней силу, точку нового отсчета, а на самом деле боль – именно для этого. Чтобы ты научилась вставать, когда упала, и решилась на новый шаг.
– Ха! Легко рассуждать, когда видишь развилки заранее, но в жизни-то все не так – ты шагаешь в темноту. И что в ней? Бездонный обрыв или надежный кусок асфальта, на котором ты устоишь?
– Жизнь – сюрприз. И дело только в том, как ты к этому относишься. Вообще-то и падение с обрыва в каком-то смысле приключение и шанс – можно зацепиться за ветки, можно упасть в воду, можно расправить крылья и взлететь.
– Бред какой. Ну какие крылья? Какие крылья, черт возьми?!
***
…У Люка кружилась голова. Почему он, тридцатисемилетний мужчина, который до сих пор чувствует себя брошенным мальчиком, сидит сейчас в пустом номере отеля и не знает, как жить дальше? Как вынести обрушившуюся на него правду? Софи не бросала его. У него растет сын. Мать присвоила его жизнь. Отец слишком далеко и – оторванный от сердца Люка, как желтый кленовый лист, – стал почти чужим. Мир равнодушно молчит, мол, разбирайся сам. Черт, как же он не заметил, как не почувствовал, почему не искал ответов на вопросы, которые были, были и рвали его душу на части все эти годы? “Люк, ты неудачник, – сказал он сам себе. – Ты жалкий, никчемный идиот”. Он рухнул на кровать, до боли сжав ладонями виски и застонал. Он был словно сделан из боли и отчаяния, разрываемый желанием выбежать из номера, мчаться сквозь вечереющее небо, спотыкаться на поворотах, взлететь по ступенькам и ворваться в прошлую жизнь, уткнувшись лицом в колени матери, которая любила его так горько, что уничтожила. Но нет, нельзя, нельзя! Если бы ему нужно было остаться там, в иллюзии счастья, он не встретил бы сегодня Софи и не понял бы, что все кончено – не нужно больше ходить на тот перекресток, не нужно высматривать в толпе ее силуэт и цепляться за воспоминания, запахи, оттенки прошлого. Не нужно. Наверное, Софи сейчас тоже в растрепанных чувствах, мечется по комнате, и браслеты на ее запястье тонко позвякивают, когда она – также, как он – хватается за голову и пытается сморгнуть слезы, до крови прикусывая нижнюю губу, чтобы не расплакаться. Но у Софи есть сын. И мужчина, которого она теперь любит. У нее есть руки, которые подхватят и не дадут упасть. А у него, у глупого наивного Люка, больше нет ничего.